И я лишу себя не только самой блестящей красавицы высшего света — так ведь они говорили там на бале, у герцога де Реца, — но лишу себя и несказанного наслаждения видеть, как мне жертвуют маркизом де Круазенуа, сыном герцога и будущим герцогом, таким бесподобным молодым человеком, а ведь у него все преимущества, которых у меня нет, изящное остроумие, знатность, богатство…
Всю жизнь меня потом будет грызть раскаяние — не из-за нее, конечно, — мало ли на свете красоток! …Но честь у нас одна! — как говорит старый дон Диего.
И вот сейчас я совершенно явно, несомненно отступаю перед первой же опасностью, которая встречается на моем пути. Потому что дуэль с господином де Бовуази — это была просто забава.
А тут совсем другое дело.
Меня может подстрелить, как воробья, какой-нибудь лакей, и это еще не самое страшное, — меня могут опозорить».
«Да, голубчик, это дело нешуточное! — молодцевато, гасконским говорком добавил он.
— Речь идет о твоем добром имечке.
Никогда уж тебе, бедному малому, заброшенному злосчастной судьбой на самое дно, не представится другого такого случая.
Может, еще когда и будут удачи, да не такие!?»
Он долго раздумывал, расхаживая взад и вперед быстрым шагом и время от времени круто останавливаясь.
Ему поставили в комнату великолепный мраморный бюст кардинала Ришелье, на который он невольно поглядывал.
Этот бюст, освещенный сейчас светом лампы, казалось, глядел на него сурово, словно упрекая его в отсутствии смелости, которую надлежит иметь истинному французу.
«В твое время, великий человек, неужели я бы задумался?»
«Представим себе самое худшее, — сказал, наконец, Жюльен, — предположим, что это ловушка: но ведь это может кончиться очень гадко и позорно для молодой девушки.
Они знают, что я не такой человек, который будет молчать.
Стало быть, меня надо прикончить.
Все это было очень хорошо в тысяча пятьсот семьдесят четвертом году, во времена Бонифаса де Ла-Моля, но теперешние де Ла-Моли никогда на такое дело не отважатся: не такие это люди.
Мадемуазель де Ла-Моль так все кругом завидуют!
Ее позор завтра же прогремит по всем четыремстам гостиным! И с каким наслаждением за него ухватятся!
Прислуга уже и сейчас судачит о том, что я пользуюсь особым вниманием, — я знаю это, я слышал, как они болтали.
А с другой стороны-эти письма!..
Они, верно, думают, что я с ними не расстаюсь.
Вот они и решили заманить меня в ее комнату, а там бросятся на меня и отнимут их.
Возможно, меня там будут подстерегать двое, трое, четверо.
Кто их знает?
Но откуда же они возьмут этих людей?
Да разве в Париже теперь найдешь слуг, на которых можно положиться?
Все они трусят перед судом… Ах, черт… да ведь это могут быть они сами — Келюсы, Круазенуа, де Люзы.
Какой соблазн для них полюбоваться этим зрелищем, когда я буду стоять перед ними дурак дураком!
Берегитесь участи Абеляра, господин секретарь!
Ах так, господа?
Но уж я позабочусь, чтобы и у вас сохранились следы: буду бить прямо по лицу, как солдаты Цезаря при Фарсале… А письма я сумею припрятать в надежное место».
Жюльен переписал два последних письма и спрятал их в один из томов роскошного издания Вольтера, взятого из библиотеки, а оригиналы сам понес на почту.
Когда он вернулся домой, он вдруг, словно очнувшись, спросил себя с изумлением и ужасом: «Что я делаю! Ведь это совершенно безумная затея!»
До этого он целых четверть часа ни разу не подумал о том, что ему предстоит нынче ночью.
«Но если я откажусь, я потом буду презирать себя.
Всю жизнь я буду мучиться сомнением, а для меня такое сомнение страшнее всего на свете.
Как я тогда мучился из-за любовника этой Аманды!
Мне кажется, я бы скорее простил себе самое настоящее преступление, раз признавшись, я бы перестал о нем думать.
Как!
Судьба посылает мне такой невероятно счастливый случай, выделяет меня из толпы, чтобы сделать соперником человека, который носит одно из самых славных имен Франции, и я сам, добровольно, уступаю ему!
Да ведь это трусость — не пойти. А если так — тогда решено! — воскликнул Жюльен, вскакивая. — Да к тому же еще такая красотка!
Если все это не предательство, то на какое же безумие решается она ради меня!..
А если это, черт возьми, фарс, что ж, господа, от меня зависит превратить эту шутку в нечто весьма серьезное, и я это сделаю.
А если мне сразу свяжут руки, как только я появлюсь в комнате? Вдруг они там поставят какой-нибудь хитроумный капкан!»
«Но ведь это как на дуэли! — сказал он вдруг, рассмеявшись.
— Всякий удар можно парировать, как говорит мой учитель фехтования, но господь бог, который хочет положить конец поединку, делает так, что один из противников забывает отразить удар.
Во всяком случае, у меня есть чем им ответить».
— С этими словами он вытащил из кармана свои пистолеты и, хотя они были недавно заряжены, перезарядил их.
Времени впереди было много, можно было еще чем-нибудь заняться.