Аббат Пирар оборвет меня на первом же слове, а граф Альтамира, чтобы отвлечь меня, предложит вступить в какой-нибудь заговор.
А ведь я прямо с ума схожу — чувствую, что схожу с ума.
Кто может поддержать меня? Что со мной будет?» ?
XVIII
УЖАСНЫЕ МГНОВЕНИЯ
И она признается мне в этом!
Рассказывает все до мельчайших подробностей.
Ее прекрасные очи глядят на меня, пылая любовью, которую она испытывает к другому! Шиллер
Мадемуазель де Ла-Моль в совершенном упоении только и думала о той восхитительной минуте, когда ее чуть было не убили.
Она уже едва ли не говорила себе: «Он достоин быть моим господином: ведь он готов был убить меня.
Сколько понадобилось бы сплавить вместе этих прелестных великосветских юношей, чтобы добиться такого взрыва страсти?
Надо признаться, он был очень красив в ту минуту, когда встал на стул, чтобы повесить шпагу, и старался, чтобы она приняла то же самое живописное положение, какое придал ей обойщик-декоратор.
В конце концов я уж вовсе не так безумна, что полюбила его».
Подвернись ей в эту минуту какой-нибудь удобный предлог, чтобы возобновить отношения, она с радостью ухватилась бы за него.
Жюльен, наглухо заперев дверь, сидел у себя в комнате и предавался самому безудержному отчаянию.
У него иногда мелькала безумная мысль пойти броситься к ее ногам.
Если бы, вместо того, чтобы прятаться у себя в углу, он пошел побродить по саду или прогуляться по дому и таким образом не уклонялся бы от случая, возможно, что какой-нибудь один миг превратил бы его ужасное отчаяние в самое сияющее счастье.
Однако, будь у него эта предусмотрительность, в отсутствии которой мы его упрекаем, он был бы неспособен с такой благородной пылкостью схватиться за шпагу, а это-то и сделало его теперь таким красавцем в глазах м-ль де Ла-Моль.
Этот благоприятный для Жюльена каприз длился целый день Матильда предавалась прелестным видениям, вспоминая те краткие минуты, когда она любила его, и вспоминала о них с сожалением.
«Сказать по правде, — рассуждала она, — моя любовь к бедному мальчику, если взглянуть на это его глазами, только и продолжалась, что с часу ночи, когда он взобрался ко мне по лестнице со всеми своими пистолетами в кармане, и до девяти утра.
А уже через четверть часа, когда мы с матерью слушали мессу в церкви св. Валерия, я начала думать, как бы ему не пришло в голову заставить меня повиноваться ему при помощи угроз».
После обеда м-ль де Ла-Моль не только не старалась избегать Жюльена, но сама заговорила с ним и дала ему понять, что она ничего не имеет против того, чтобы он пошел с ней в сад.
Он покорился.
Только этого испытания ему и не хватало.
Матильда незаметно для себя уже поддавалась тому чувству, которое снова влекло ее к нему.
Ей доставляло неизъяснимое удовольствие идти с ним рядом, и она с любопытством поглядывала на эти руки, которые сегодня утром схватили шпагу, чтобы заколоть ее.
Однако, после всего того, что произошло между ними, о прежних разговорах не могло быть и речи.
Мало-помалу Матильда с дружеской откровенностью стала рассказывать ему о своих сердечных переживаниях; этот разговор доставлял ей какое-то непонятное наслаждение, и она так увлеклась, что стала описывать свои мимолетные увлечения г-ном де Круазенуа, г-ном де Келюсом.
— Как?
И господином де Келюсом тоже, — воскликнул Жюльен, и жгучая ревность покинутого любовника прорвалась в этом восклицании.
Матильда так это и поняла и совсем не обиделась. Она продолжала мучить Жюльена, подробно описывая ему свои прежние чувства, причем это выходило у нее как нельзя более искренне и правдиво.
Он видел, что она действительно описывает то, что встает перед ней в воспоминаниях.
Он с болью замечал, что она, делясь с ним этими воспоминаниями, сама делает неожиданные открытия в собственном сердце.
Он пережил все самые ужасные пытки ревности.
Подозревать, что ваш соперник любим, — это нестерпимо, но слушать из уст обожаемой женщины подробности этой любви — верх мучений.
О, как он теперь был наказан за все порывы своей гордости, внушавшей ему, что он выше всех этих Келюсов и Круазенуа!
С какой глубокой душевной болью превозносил он теперь все их самые ничтожные преимущества!
Как пламенно, от всего сердца, презирал самого себя!
Матильда казалась ему бесподобной; нет слов, достаточно выразительных, чтобы передать его восхищение.
Он шел рядом с ней и украдкой поглядывал на ее руки, на ее плечи, на ее царственную осанку.
Он готов был броситься к ее ногам, сраженный любовью и горем и крикнуть: «Пощади!»
«И эта прелестная девушка, которая так возвышается надо всеми, любила меня однажды, и вот теперь она, несомненно, готова влюбиться в господина де Келюса».
Жюльен не мог сомневаться в искренности м-ль де Ла-Моль, — так убедительно и правдиво было все то, что она говорила.
И словно для того, чтобы переполнить меру его страданий, Матильда, стараясь разобраться в чувствах, которые когда-то внушал ей г-н де Келюс, рассказывала о них так, как если бы она питала их сейчас.
В ее интонациях, в ее голосе, несомненно, прорывалась любовь.
Жюльен явственно ощущал это.
Если бы в грудь Жюльена влили расплавленный свинец, он страдал бы меньше.
Да и как мог он, бедняжка, потерявший рассудок от горя, догадаться, что м-ль де Ла-Моль только потому с таким удовольствием вспоминала свои мимолетные увлечения г-ном де Келюсом или г-ном де Круазенуа, что она делилась этими воспоминаниями с ним.
Напрасно было бы пытаться описать мучительные переживания Жюльена.
Он слушал ее пространные сердечные излияния, признания в любви к другим в той самой липовой аллее, где всего несколько дней тому назад он ждал, что вот пробьет час ночи и он поднимется к ней, в ее комнату.