Как в малом, так и в большом он всегда точно знал, как ему надлежит и как он намерен поступить, и поступал соответственно.
В этот день, после завтрака, г-жа де Ла-Моль попросила его передать ей некую бунтовщическую, но при этом весьма редкую брошюрку, которую ей сегодня утром потихоньку принес духовник, и Жюльен, доставая ее с консоля, опрокинул старинную голубую фарфоровую вазу, на редкость безобразную.
Госпожа де Ла-Моль, отчаянно вскрикнув, вскочила и подошла посмотреть на осколки своей ненаглядной вазы.
— Это старинный японский фарфор, — говорила она.
— Эта ваза досталась мне от моей двоюродной бабушки, аббатисы Шельской.
Голландцы преподнесли ее в дар регенту, герцогу Орлеанскому, а он подарил ее своей дочери…
Матильда подошла вслед за матерью, очень довольная тем, что разбили эту голубую вазу, которая казалась ей страшно уродливой.
Жюльен стоял молча, и по его виду незаметно было, что он очень сконфужен; подняв глаза, он увидел рядом с собой м-ль де Ла-Моль.
— Эта ваза, — сказал он ей, — разбита вдребезги, уничтожена навсегда.
То же случилось с одним чувством, которое некогда владело моим сердцем.
Я прошу вас простить мне все те безумства, которые оно заставило меня совершить.
И он вышел.
— Право, можно подумать, — сказала г-жа де Ла-Моль, когда он удалился, — что господин Сорель очень горд и доволен тем, что он здесь натворил.
Эти слова кольнули Матильду в самое сердце.
«А ведь это правда, — подумала она, — мама верно угадала; действительно, это то, что он сейчас чувствует».
И тут только сразу пропала вся радость, которая до сих пор наполняла ее после вчерашней сцены.
«Итак, все кончено, — сказала она себе с видимым спокойствием.
— Это будет мне серьезным уроком.
Я допустила чудовищную, унизительную ошибку, после этого мне хватит благоразумия на всю жизнь».
«Ах, если бы то, что я сказал, было правдой! — думал Жюльен.
— Почему любовь, которую пробудила во мне эта сумасбродка, все еще терзает меня?»
А любовь эта не только не угасала, как он надеялся, а разгоралась все сильней и сильней.
«Она сумасшедшая, это верно, — говорил он себе.
— Но разве от этого она менее обаятельна?
Есть ли на свете женщина красивее ее?
Все, что есть самого изысканного и утонченного, все, что только может пленять взор, все это в таком изобилии сочетается в мадемуазель де Ла-Моль!»
И воспоминания о минувшем счастье овладевали Жюльеном и разрушали все, что с таким трудом воздвигал его рассудок.
Тщетно разум пытается бороться с подобного рода воспоминаниями, — его мучительные усилия лишь увеличивают их сладостное очарование.
Прошли сутки после того, как Жюльен разбил старинную японскую вазу, и можно без преувеличения сказать: несчастнее его не было человека на свете. ?
XXI
СЕКРЕТНАЯ НОТА
Ибо все, что я рассказываю, я сам видел; а если, глядя на это, я в чем-либо и обманулся, то, во всяком случае, я не обманываю вас, рассказывая вам это.
Письмо к автору
Маркиз позвал Жюльена к себе; г-н де Ла-Моль, казалось, помолодел: глаза его сверкали.
— Поговорим-ка немного о вашей памяти, — сказал он Жюльену. — Говорят, она у вас замечательная!
Способны ли вы выучить наизусть четыре страницы, а потом отправиться в Лондон и там повторить их? Но в точности, слово в слово?
Маркиз раздраженно мял в руках свежий номер «Котидьен», тщетно стараясь скрыть необычайную серьезность, какой Жюльен никогда еще не видал у него, даже когда дело касалось его процесса с де Фрилером.
Жюльен был уже достаточно опытен и понимал, что должен совершенно всерьез принимать этот шутливый тон, которым с ним старались говорить.
— Вряд ли этот номер «Котидьен» достаточно занимателен, но если господин маркиз разрешит, завтра утром я буду иметь честь прочитать его весь наизусть.
— Как? Даже объявления?
— В точности. Не пропуская ни слова.
— Вы ручаетесь, вы мне обещаете это? — вдруг спросил маркиз с неожиданной серьезностью.
— Да, сударь, и разве только страх нарушить обещание мог бы ослабить мою память. — Видите ли, я забыл вас спросить об этом вчера.
Я не собираюсь заставлять вас клясться мне, что вы никогда никому не повторите того, что сейчас услышите, — я слишком хорошо знаю вас, чтобы оскорбить вас таким подозрением.
Я поручился за вас.
Вы поедете со мной в один дом, где соберутся двенадцать человек.
Вы будете записывать в точности все, что скажет каждый из них.
Не беспокойтесь, это будет не общий неопределенный разговор, все будут говорить по очереди.
Конечно, это не значит, что будет соблюдаться строгий порядок, — добавил маркиз, снова переходя на легкий, шутливый тон, который был ему так свойствен.
— Пока мы будем беседовать, вы испишете страниц двадцать, потом мы вернемся с вами домой и выкроим из этих двадцати страниц четыре. И вот эти четыре странички вы мне прочтете завтра наизусть вместо всего номера «Котидьен».