— А-а! Сообщения из-за границы этого бедняги Н., — промолвил хозяин дома.
Он поспешно схватил газету и, состроив какую-то нелепую мину, ибо старался придать себе внушительный вид, поглядел на Жюльена.
— Прошу вас, сударь, — сказал он.
Наступило глубокое молчание, все глаза устремились на Жюльена; он отвечал так хорошо, что после двадцати строк герцог прервал его, промолвив:
— Довольно.
Маленький человечек с кабаньим взглядом сел за стол.
Он был председателем, ибо едва только он уселся на свое место, он указал Жюльену на ломберный столик и знаком предложил придвинуть его к себе.
Жюльен расположился за этим столиком со своими письменными принадлежностями.
Он насчитал двенадцать человек за зеленой скатертью.
— Господин Сорель, — сказал герцог, — подите пока в соседнюю комнату; вас позовут.
У хозяина дома вдруг сделался крайне озабоченный вид.
— Ставни не закрыли, — сказал он вполголоса своему соседу.
— В окна смотреть незачем! — довольно глупо крикнул он Жюльену. «Ну, вот я и попал, по меньшей мере, в заговорщики, — подумал Жюльен.
— Хорошо еще, что этот заговор не из тех, которые прямиком ведут на Гревскую площадь.
Но если бы даже и грозила такая опасность, я должен пойти на это и даже на большее ради маркиза. Я был бы счастлив загладить как-нибудь те огорчения, которые могут причинить ему в будущем мои безрассудства!»
И, задумавшись о своих безрассудствах и о своем горе, он в то же время внимательно оглядывался по сторонам, и все, что он видел здесь, прочно запечатлевалось в его памяти.
И тут только он припомнил, что маркиз не сказал лакею названия улицы, а распорядился нанять фиакр, чего никогда еще не бывало.
Жюльен долгое время был предоставлен своим размышлениям.
Он сидел в гостиной, обтянутой красным бархатом с широкими золототкаными галунами.
На высоком столике стояло большое распятие из слоновой кости, а на камине лежала книга «О папе» г-на де Местра, с золотым обрезом и в великолепном переплете.
Жюльен раскрыл ее, чтобы не иметь вида человека, который подслушивает.
Разговор в соседней комнате временами шел очень громко.
Наконец дверь отворилась, и его позвали.
— Имейте в виду, господа, — сказал председатель, — что с этой минуты мы говорим перед лицом герцога***.
Этот господин, — промолвил он, показывая на Жюльена, — молодой священнослужитель, вполне преданный нашему святому делу, и он с помощью своей изумительной памяти перескажет без труда слово в слово весь наш разговор.
— Слово принадлежит вам, сударь, — сказал он, делая пригласительный жест в сторону особы с святоотческим видом, облаченной в три или четыре жилета.
Жюльен подумал, что естественнее было бы назвать по имени этого господина в жилетах.
Он взял бумагу и принялся старательно записывать.
(Здесь автор имел в виду поставить целую страницу точек.
— Это будет совершенно неуместно, — заявил издатель, — а для такого легкомысленного произведения неуместные выдумки просто зарез.
— Политика, — возражал автор, — это камень на шее литературы; не пройдет и полгода, как он потопит литературное произведение.
Политика средь вымыслов фантазии — это все равно, что выстрел из пистолета среди концерта: душераздирающий звук, но при этом безо всякой выразительности.
Он не гармонирует ни с какими инструментами.
Политика насмерть разобидит одну половину моих читателей, а другой половине покажется скучной, ибо то, что они читали сегодня утром в газете, было куда интереснее и острее…
— Если ваши действующие лица не говорят о политике, — сказал издатель, — значит, это не французы тысяча восемьсот тридцатого года и книга ваша отнюдь не является зеркалом, как вы изволили заявить…)
Протокол Жюльена занял двадцать шесть страниц; вот краткое изложение его, хотя и довольно бледное, ибо пришлось, как это всегда делается в подобных случаях, выпустить разные курьезы, изобилие коих могло бы оттолкнуть или показаться неправдоподобным (см. «Газет де трибюно»).
Человек в жилетах и с святоотческим видом (возможно, это был епископ) часто улыбался, и тогда глаза его, затененные полуопущенными ресницами, загорались странным блеском, а взгляд его казался уже не столь нерешительным, как обычно.
Этот господин, которому было предложено первому говорить пред лицом герцога («но какой же это герцог?» — подумал Жюльен), по-видимому, с целью изложить общее мнение и выступить, так сказать, в роли всеобщего поверенного, обнаружил, как показалось Жюльену, какую-то неуверенность, отсутствие определенных выводов, в чем так часто обвиняют судейское сословие.
Впоследствии, во время обсуждения, герцог не преминул поставить ему это на вид.
После нескольких фраз душеспасительного и назидательного характера человек в жилетах сказал:
— Благородная Англия, руководимая великим человеком, бессмертным Питтом, израсходовала сорок миллиардов франков, дабы противостоять революции.
Если собрание разрешит, я позволю себе высказать откровенно некую печальную мысль; я бы сказал, что Англия недостаточно понимала, что с таким человек, как Бонапарт, — тем паче если ему ничего не могли противопоставить, кроме благих намерений, — добиться решительных результатов можно было только путем частных…
— Ах, опять восхваление убийств! — тревожным тоном сказал хозяин дома.
— Избавьте нас, сделайте милость, от ваших сентиментальных наставлений! — раздраженно воскликнул председатель, и его кабаньи глазки загорелись свирепым огнем.
— Продолжайте! — сказал он человеку в жилетах.
Щеки и лоб председателя побагровели.
— Благородная Англия, — продолжал докладчик, — ныне раздавлена. Каждый англичанин, раньше чем он заплатит за хлеб свой, должен сперва оплатить проценты за те сорок миллиардов, которые пошли на борьбу с якобинцами.
Питта у нее уже нет.
— У нее есть герцог Веллингтон! — произнес человек в военном мундире, с весьма внушительным видом.
— Умоляю, господа, спокойствие! — вскричал председатель.