И он пустил лошадь вскачь.
Жюльен поскакал за ним, преисполненный чувством глупейшего восхищения.
«Ах, если бы я был таким, она не предпочла бы мне этого Круазенуа!»
И чем сильнее возмущался его разум нелепыми чудачествами князя, тем сильнее он презирал себя, восхищаясь ими, и горевал, что не может быть таким же.
Отвращение к самому себе не может зайти далее этого.
Князь убедился, что Жюльен действительно чем-то подавлен.
— Вот что, дорогой мой, — сказал он ему, когда они въезжали в Страсбург. — Это уже просто дурной тон; вы что, разорились, потеряли все состояние или, может быть, влюбились в какую-нибудь актрису?
Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на пятьдесят.
Сейчас они подражают веку Людовика XV.
От этих шуток насчет любви у Жюльена слезы подступили к глазам.
«А почему бы мне и не посоветоваться с этим милым молодым человеком?» — подумал он вдруг.
— Увы, друг мой, да, — сказал он князю, — действительно, вы угадали: я влюблен; хуже того, я покинут.
Прелестная женщина, — она живет тут, неподалеку, в одном городке — любила меня страстно три дня подряд, а потом вдруг неожиданно прогнала, и я совсем убит этим.
И он описал князю поведение Матильды и ее характер, изобразив всю эту историю под вымышленными именами.
— Можете не продолжать дальше, — сказал Коразов.
— Чтобы внушить вам доверие к врачевателю, я докончу за вас ваши излияния.
Супруг этой молодой дамы — очень богатый человек, или, может быть, сама она из очень родовитой семьи — это, пожалуй, вернее.
Короче говоря, ей есть чем гордиться.
Жюльен молча кивнул головой; сказать что-нибудь у него не хватало мужества.
— Прекрасно! — отвечал князь. — Вот вам три пилюли, довольно горькие. Извольте принять их без промедления:
Во-первых, каждый день видеться с госпожой… как вы ее назвали?
— Госпожой де Дюбуа.
— Ну и имечко! — воскликнул князь, покатываясь со смеху.
— Простите, я понимаю, для вас это святыня.
Итак, вы каждый день должны встречаться с госпожой де Дюбуа, но ни в коем случае не показывайте ей, что вы холодны или что вы разобижены.
Не забывайте великое правило нашего века: всегда будьте полной противоположностью тому, чего от вас ожидают.
Показывайтесь ей в точности таким, каким вы были за неделю до того, как впервые удостоились ее благосклонности.
— Ах, тогда я был совершенно спокоен! — в отчаянии воскликнул Жюльен.
— Мне казалось, у меня просто чувство жалости к ней.
— Мотылек обжигается о пламя свечи, — перебил его князь, — сравнение старое, как мир.
Итак, во-первых, вы должны видеться с ней ежедневно.
Во-вторых, вы должны начать ухаживать за одной из светских женщин, но не проявляя при этом никаких признаков страсти, понятно?
Не буду скрывать от вас, вам придется играть трудную роль; вы должны разыграть комедию, но если это разгадают, вы пропали.
— Она так умна, а я совершенно безмозглый дурак. Я пропал, — упавшим голосом промолвил Жюльен.
— Нет, только вы, по-видимому, влюблены более, чем я думал.
Госпожа де Дюбуа чрезвычайно поглощена собственной персоной, как и все женщины, которых судьба наделила чересчур знатным происхождением или несметным богатством.
Она интересуется собой, вместо того чтобы интересоваться вами, и, следовательно, она вас не знает.
Во время этих двух-трех порывов любви, которую она сама же раздувала в себе, подстегивая свое воображение, она видела в вас героя своей фантазии, а совсем не то, что вы есть на самом деле.
Но, черт побери! Ведь это же все сплошная азбука, мой дорогой Сорель: ведь не школьник же вы на самом деле!..
Вот что!
Зайдемте-ка в этот магазин.
Какой очаровательный черный галстук! Можно подумать, от Джона Андерсона с Берлингтон-стрит.
Сделайте милость, наденьте его и выбросьте эту мерзкую черную веревку, которая болтается у вас на шее.
Так вот! — продолжал князь, выходя из лавки первого басонщика в Страсбурге. — А в каком обществе вращается госпожа де Дюбуа?
Бог ты мой! Что за имя! Не сердитесь, мой дорогой Сорель, право, это у меня нечаянно вырвалось… Так за кем же вы будете ухаживать?
— За самим воплощением добродетели, дочкой чулочного фабриканта, страшного богача.
У нее изумительные глаза. Я, право, таких не видывал: ужасно мне нравятся! Она, конечно, считается первой особой в городе, но, несмотря на все эти преимущества, краснеет и конфузится, если при ней заговорят о торговле, о лавках.
На ее несчастье, отец ее был одним из известных купцов в Страсбурге.
— А следовательно, — подхватил князь, посмеиваясь, — если зайдет речь о надувательстве, вы можете быть совершенно уверены, что ваша красавица отнесет это на свой счет, а никак не на ваш.
Это ее чудачество просто бесподобно и в высшей степени полезно: оно не позволит вам ни на миг потерять голову из-за ее прекрасных глаз.