Эта сцена немного развеселила нашего героя и вызвала у него что-то вроде улыбки.
«Вот вам и благочестивец Альтамира, который споспешествует мне в прелюбодействе!» — сказал он про себя.
Все время, пока шел этот необыкновенно важный разговор с доном Диего Бустосом, Жюльен внимательно прислушивался к бою часов на башне особняка Алигр.
Приближалось время обеда; он сейчас увидит Матильду.
Вернувшись домой, он с большим тщанием занялся своим туалетом.
«Вот первая глупость, — сказал он себе, уже спускаясь по лестнице.
— Надо исполнять предписания князя слово в слово».
И он опять поднялся к себе и надел самый затрапезный дорожный костюм.
«Теперь, — подумал он, — только бы не выдать себя взглядом».
Было еще только половина шестого, а обедали в шесть.
Его потянуло в гостиную, там не было ни души.
Увидев голубой диван, он бросился перед ним на колени и прижался губами к тому месту, на которое Матильда обычно опиралась рукой; слезы хлынули из его глаз.
«Надо избавиться от этой дурацкой чувствительности, — сказал он себе с негодованием — Она меня выдаст».
Он взял для вида газету и прошелся несколько раз из гостиной в сад и обратно.
Потом, незаметно укрывшись за большим дубом, весь дрожа, он, наконец, решился поднять глаза на окно м-ль де Ла-Моль.
Оно было закрыто наглухо; он чуть не упал и долго стоял, прислонившись к дубу, потом, едва держась на ногах, пошел взглянуть на лестницу садовника.
Кольцо у цепи, которое он разогнул когда-то, — увы, как все тогда было по-другому! — так и осталось непочиненным.
Не помня себя, в порыве безумия, Жюльен прижал его к губам.
После этого долгого хождения из гостиной в сад и обратно Жюльен почувствовал себя страшно усталым; это было первое достижение, которое его чрезвычайно обрадовало.
«Вот теперь у меня будет погасший взгляд, и можно не опасаться, что я себя выдам».
Постепенно все начали сходиться в гостиной; всякий раз, когда открывалась дверь, сердце Жюльена мучительно сжималось и замирало.
Сели за стол.
Наконец появилась и м-ль де Ла-Моль, верная, как всегда, своей привычке заставлять себя ждать.
Увидев Жюльена, она густо покраснела: никто не сказал ей ни слова о том, что он приехал.
Вспомнив советы князя Коразова, Жюльен поглядел на ее руки: они дрожали.
Его охватило чувство неописуемого волнения, и он еще раз порадовался, что выглядит усталым.
Господин де Ла-Моль произнес похвальную речь Жюльену, после чего маркиза соизволила обратиться к нему и сказала что-то весьма любезное по поводу его усталого вида.
Жюльен ежеминутно повторял себе:
«Я не должен смотреть на мадемуазель де Ла-Моль слишком часто, но я не должен также избегать глядеть на нее.
Мне надо казаться таким, каким я был за неделю до постигшего меня несчастья…» В общем, он решил, что может быть доволен своим поведением.
Оказывая внимание хозяйке дома, он старался втянуть в разговор ее гостей и поддерживал оживленную беседу.
Его учтивость была вознаграждена: около восьми часов доложили о приезде маршальши де Фервак.
Жюльен тотчас исчез и вскоре появился снова, одетый с необыкновенной тщательностью.
Г-жа де Ла-Моль была весьма признательна ему за этот знак внимания и, желая выразить ему свое одобрение, заговорила с г-жой де Фервак о его поездке.
Жюльен сел около маршальши, но при этом так, чтобы Матильде не видно было его глаз.
Поместившись таким образом, согласно всем правилам искусства, он устремил на г-жу де Фервак красноречивый взор, полный изумленного восхищения.
Первое из пятидесяти трех писем, подаренных ему князем Коразовым, начиналось пространным словоизлиянием, посвященным именно этому чувству.
Маршальша заявила, что она едет в Комическую оперу.
Жюльен устремился туда же и повстречал там кавалера де Бовуази, который провел его в придворную ложу, находившуюся рядом с ложей г-жи де Фервак.
Жюльен смотрел на нее не сводя глаз.
«Надо будет, — решил он, возвращаясь домой, — вести дневник этой осады, иначе я перезабуду все мои маневры».
Он заставил себя исписать три или четыре страницы на эту скучнейшую тему и — о чудо! — за этим занятием ни разу не вспомнил о м-ль де Ла-Моль.
Матильда почти забыла о нем, пока он путешествовал.
«В конце концов это совершенно заурядный человек, — решила она. — Имя его будет постоянно напоминать мне о величайшем позоре в моей жизни.
Надо добросовестно проникнуться самыми общепринятыми понятиями скромного благоразумия и чести; женщина, забывая о них, может потерять решительно все».
Она дала понять, что брачный контракт с маркизом де Круазенуа, подготовлявшийся уже давно, можно, наконец, считать делом решенным.
Г-н де Круазенуа был вне себя от радости; он был бы до крайности удивлен, если бы ему сказали, что это новое отношение к нему Матильды, которым он так гордился, проистекало просто из равнодушной покорности судьбе.
Но все намерения м-ль де Ла-Моль мигом изменились, как только она увидела Жюльена.
«Да ведь это же на самом деле муж мой, — сказала она себе, — и если я действительно хочу вступить на путь добродетели и благоразумия, то ясно, что я должна выйти замуж только за него».
Она уже заранее ждала, что он будет одолевать ее всяческими излияниями и унылыми взглядами, и уже придумывала, что она ему ответит, так как, разумеется, едва только встанут из-за стола, он попытается заговорить с нею.