— Ваш долг был скрыться отсюда… Вы вели себя, как самый последний негодяй…
Тут Жюльен подошел к столу и написал:
«Жизнь давно уже стала для меня невыносимой, и я кладу ей конец.
Прошу господина маркиза принять уверения в моей безграничной признательности, а также мои извинения за то беспокойство, которое смерть моя в его доме может ему причинить».
— Прошу господина маркиза пробежать эти строки… Убейте меня, — сказал Жюльен, — или прикажите вашему камердинеру убить меня.
Сейчас час ночи, я буду ходить там по саду, у дальней стены.
— Убирайтесь вон! К черту! — крикнул ему вслед маркиз.
«Понимаю, — подумал Жюльен, — он ничего не имел бы против, если бы я избавил его лакея от необходимости прикончить меня… Нет, пусть убьет, пожалуйста, это удовлетворение, которое я ему предлагаю… Но я-то, черт возьми, я люблю жизнь… Я должен жить для моего сына».
Эта мысль, которая впервые с такой ясностью представилась его воображению, поглотила его всего целиком, после того как он в течение нескольких минут бродил по саду, охваченный острым чувством грозившей ему опасности.
Эта столь новая для него забота сделала его осмотрительным.
«Надо с кем-нибудь посоветоваться, как мне вести себя с этим неистовым человеком… Он сейчас просто лишился рассудка, он на все способен.
Фуке от меня слишком далеко, да и где ему понять, что делается в душе такого человека, как маркиз?
Граф Альтамира… А можно ли поручиться, что он будет молчать об этом до могилы?
Надо подумать о том, чтобы моя попытка посоветоваться с кем-то не привела к каким-нибудь последствиям и не осложнила еще больше моего положения!
Увы!
У меня, кажется, никого не остается, кроме мрачного аббата Пирара… Но при этой его янсенистской узости взглядов… Какой-нибудь пройдоха-иезуит, который знает свет, мог бы мне быть гораздо полезней… Пирар, да он способен прибить меня, едва только я заикнусь о моем преступлении!»
Дух Тартюфа явился Жюльену на помощь.
«Вот что! Пойду к нему на исповедь!»
На этом решении, после двухчасовой прогулки по саду, он и остановился.
Он уже больше не думал о том, что его вот-вот настигнет ружейная пуля; его непреодолимо клонило ко сну.
На другой день рано утром Жюльен уже был за много лье от Парижа и стучался у двери сурового янсениста.
К своему великому удивлению, он обнаружил, что исповедь его отнюдь не оказалась такой уж неожиданностью для аббата.
«Пожалуй, мне следует винить самого себя», — говорил себе аббат, и видно было, что он не столько рассержен, сколько озабочен.
— Я почти догадывался об этой любовной истории.
Но из расположения к вам, несчастный юноша, я не захотел намекнуть об этом отцу…
— Но что он, по-вашему, сделает? — нетерпеливо спросил Жюльен.
В эту минуту он чувствовал привязанность к аббату, и резкое объяснение с ним было бы для него чрезвычайно тягостно.
— Мне представляется, что у него есть три возможности, — продолжал Жюльен.
— Во-первых, господин де Ла-Моль может меня прикончить, — и он рассказал аббату про предсмертную записку самоубийцы, которую он оставил маркизу. — Во-вторых, он может поручить это дело графу Норберу, и тот вызовет меня на дуэль.
— И вы примете такой вызов? — в негодовании вскричал аббат, вскакивая с места.
— Вы не даете мне договорить.
Разумеется, я бы никогда не стал стрелять в сына моего благодетеля. В-третьих, он может удалить меня отсюда.
Если он скажет мне: поезжайте в Эдинбург или в Нью-Йорк, я послушаюсь.
В таком случае положение мадемуазель де Ла-Моль можно будет скрыть, но я ни за что не допущу, чтобы они умертвили моего сына.
— Не сомневайтесь, это первое, что придет в голову этому развращенному человеку…
Между тем Матильда в Париже сходила с ума от отчаяния.
Она виделась с отцом около семи часов утра.
Он показал ей записку Жюльена, и с тех пор она себе места не находила; ее преследовала ужасная мысль: не решил ли Жюльен, что для него самое благородное — покончить с собой?» И даже не сказав мне», — говорила она себе с горестным возмущением.
— Если он умрет, я умру тоже, — говорила она отцу.
— И это вы будете виновны в его смерти… Быть может, вы будете даже очень довольны этим… но клянусь памятью его, что я, во-первых, надену траур и объявлю всем, что я вдова Сорель, и с этой надписью разошлю уведомления о похоронах, имейте это в виду… Ни трусить, ни прятаться я не стану.
Любовь ее доходила до помешательства.
Теперь уже сам маркиз растерялся.
Он начинал смотреть на совершившееся более трезво.
За завтраком Матильда не показалась.
Маркиз почувствовал громадное облегчение, а главное, он был польщен тем, что она, как выяснилось, ни словом не обмолвилась обо всем этом матери.
Жюльен только успел соскочить с лошади, как Матильда уже прислала за ним и бросилась ему на шею почти на глазах у своей горничной.
Жюльен был не слишком признателен ей за этот порыв; долгое совещание с аббатом Пираром настроило его весьма дипломатично и расчетливо.
Перечисление и подсчет всяких возможностей охладили его воображение.
Матильда со слезами на глазах рассказала ему, что она видела его записку о том, что он покончит с собой.
— Отец может передумать. Сделайте мне одолжение, уезжайте сейчас же в Вилькье, садитесь на лошадь и уезжайте, пока наши не встали из-за стола.