И, видя, что Жюльен не двигается и смотрит на нее удивленным и холодным взглядом, она расплакалась.
— Предоставь мне вести все наши дела! — воскликнула она, бросаясь к нему на грудь и сжимая его в своих объятиях.
— Ты ведь знаешь, что я только поневоле расстаюсь с тобой.
Пиши на имя моей горничной, только адрес пусть будет написан чужой рукой, а уж я буду писать тебе целые тома.
Прощай! Беги!
Это последнее слово задело Жюльена, но он все же повиновался.
«Как это так неизбежно случается, — подумал он, — что даже в самые лучшие их минуты эти люди всегда ухитряются чем-нибудь да задеть меня».
Матильда решительно отклонила все благоразумные планы своего отца.
Она не желала вступать ни в какие соглашения иначе, как на следующих условиях: она будет госпожой Сорель и будет скромно существовать со своим мужем в Швейцарии либо останется с ним у отца в Париже.
Она и слушать не хотела о тайных родах.
— Вот тут-то и пойдет всякая клевета, и тогда уж не спасешься от позора.
Через два месяца после свадьбы мы с мужем отправимся путешествовать, и тогда нам будет очень легко представить дело так, что никто не усомнится в том, что сын мой появился на свет в надлежащее время.
Это упорство сначала приводило маркиза в бешенство, но под конец заставило его поколебаться.
Как-то раз он смягчился. — На, возьми, — сказал он дочери, — вот тебе дарственная на десять тысяч ренты, отошли ее твоему Жюльену, и пусть он примет меры, да поскорей отошли, чтобы я не мог отобрать ее, если передумаю.
Зная страсть Матильды командовать, Жюльен, только для того, чтобы уступить ей, проскакал неизвестно зачем сорок лье: он был в Вилькье и проверял там счета фермеров; благодеяние маркиза явилось для него предлогом вернуться.
Он отправился искать приюта у аббата Пирара, который к этому времени сделался самым полезным союзником Матильды.
Каждый раз, как только маркиз обращался к нему за советом, он доказывал ему, что всякий иной выход, кроме законного брака, был бы преступлением перед богом.
— И к счастью, — добавлял аббат, — житейская мудрость в данном случае на стороне религии.
Можно ли хоть на минуту предположить, что мадемуазель де Ла-Моль при ее неукротимом характере будет хранить в тайне то, что сама она не желает скрывать?
А если вы не согласитесь на то, чтобы свадьба состоялась открыто, как полагается, в обществе гораздо дольше будут заниматься этим загадочным неравным браком.
Надо все объявить разом, чтобы не оставалось ничего неясного, ни тени тайны.
— Это правда, — задумчиво согласился маркиза — В наше время разговоры об этом браке уже через три дня покажутся пережевыванием старого, скучной болтовней, которой занимаются никчемные люди. Хорошо бы воспользоваться каким-нибудь крупным правительственным мероприятием против якобинцев и тут же, под шумок, все это и уладить.
Двое или трое из числа друзей г-на де Ла-Моля держались того же мнения, что и аббат Пирар.
Они тоже считали, что решительный характер Матильды является главным препятствием для каких бы то ни было иных возможностей.
Но и после всех этих прекрасных рассуждений маркиз в глубине души никак не мог свыкнуться с мыслью, что надо навсегда расстаться с надеждой на табурет для своей дочери.
Его память, его воображение были насыщены всевозможными похождениями и разными ловкими проделками, которые были еще возможны в дни его юности.
Уступать необходимости, опасаться закона казалось ему просто нелепым и недостойным для человека его положения.
Как дорого приходилось ему теперь расплачиваться за все те обольстительные мечты о будущности дочери, которыми он тешил себя в течение десяти лет!
«И кто бы мог это предвидеть? — мысленно восклицал он.
— Девушка с таким надменным характером, с таким замечательным умом! И ведь она больше меня гордилась именем, которое она носит!
Еще когда она была ребенком, самые знатные люди Франции просили у меня ее руки.
Да, надо забыть о всяком благоразумии!
Уж таково наше время, все летит вверх тормашками.
Мы катимся к полному хаосу». ?
XXXIV
ЧЕЛОВЕК С ГОЛОВОЙ
Префект ехал верхом и рассуждал сам с собой?: «Почему бы мне не стать министром, председателем сове та, герцогом?
Войну я бы стал вести вот каким образом!..
А вот как бы я расправился и заковал в кандалы всяких охотников до нововведений!» «Глоб»
Никакие доводы рассудка не в состоянии уничтожить могущественной власти целого десятилетия сладостных грез.
Маркиз соглашался, что сердиться неблагоразумно, но не мог решиться простить.
«Если бы этот Жюльен погиб как-нибудь неожиданно, от несчастного случая!..» — думал он иногда.
Так его удрученное воображение пыталось утешить себя самыми невероятными фантазиями.
И это парализовало влияние всех мудрых доводов аббата Пирара.
Прошел месяц, и разговоры о том, как прийти к соглашению, не подвинулись ни на шаг.
В этом семейном деле совершенно так же, как и в делах политических, маркиза вдруг осеняли блестящие идеи и воодушевляли его дня на три.
И тогда всякий другой план действий, исходивший из трезвых рассуждений, отвергался им, ибо трезвые рассуждения только тогда имели силу в его глазах, когда они поддерживали его излюбленный план.
В течение трех дней он со всем пылом и воодушевлением истинного поэта трудился над тем, чтобы повернуть дело так, как ему хотелось; но проходил еще день, и он уже не думал об этом.
Сначала Жюльен недоумевал — его сбивала с толку медлительность маркиза, но когда прошло несколько недель, он стал догадываться, что г-н де Ла-Моль просто не знает, на что решиться.
Госпожа де Ла-Моль и все в доме были уверены, что Жюльен уехал в провинцию по делам управления их поместьями. Он скрывался в доме аббата Пирара и почти каждый день виделся с Матильдой; каждое утро она приходила к отцу и проводила с ним час; но иногда они по целым неделям не разговаривали о том, чем были поглощены все их мысли.