«Нельзя отказать Жюльену в исключительных деловых способностях, в редкой отваге, пожалуй, даже и в некотором блеске… — рассуждал сам с собой маркиз. — Но в глубине этой натуры есть что-то пугающее.
И такое впечатление он производит решительно на всех, значит, действительно что-то есть. (И чем труднее было определить это «что-то», тем больше пугало оно пылкое воображение старого маркиза.)
Моя дочь очень тонко выразила это как-то на днях (в письме, которого мы не приводим):
«Жюльен не пристал ни к одному салону, ни к какой клике».
Он не заручился против меня ни малейшей поддержкой, если я от него откажусь, он останется без всего… Но что это — просто его неведение современного состояния общества?
Я два или три раза говорил ему: добиться какого-нибудь положения, выдвинуться можно только при помощи салонов…
Нет, у него нет ловкости и хитрости какого-нибудь проныры, который не упустит ни удобной минуты, ни благоприятного случая… Это характер отнюдь не в духе Людовика XI.
А с другой стороны, я вижу, что он руководится отнюдь не возвышенными правилами.
Для меня это что-то непонятное… Может быть, он внушил себе все эти правила, чтобы не давать воли своим чувствам?
В одном можно не сомневаться: он не выносит презрения, и этим-то я и держу его.
У него нет преклонения перед знатностью, по правде сказать, нет никакого врожденного уважения к нам.
В этом его недостаток. Но семинарская душонка может чувствовать себя неудовлетворенной только от отсутствия денег и жизненных благ.
У него совсем другое: он ни за что в мире не позволит, чтобы его презирали».
Прижатый к стене письмом дочери, г-н де Ла-Моль понимал, что надо на что-то решиться.
Так вот, прежде всего надо выяснить самое главное: «Не объясняется ли дерзость Жюльена, побудившая его ухаживать за моей дочерью, тем, что он знал, что я люблю ее больше всего на свете и что у меня сто тысяч экю ренты?
Матильда уверяет меня в противном… Нет, дорогой господин Жюльен, я хочу, чтобы у меня на этот счет не было ни малейшего сомнения.
Что это: настоящая любовь, неудержимая и внезапная? Или низкое домогательство, желание подняться повыше, создать себе блестящее положение?
Матильда весьма прозорлива, она сразу почувствовала, что это соображение может погубить его в моих глазах, отсюда, разумеется, и это признание: она, видите ли, полюбила его первая.
Девушка с таким гордым характером — и поверить, что она забылась до того, чтобы делать ему откровенные авансы?
Пожимать ему руку вечером в саду, — какой ужас!
Будто у нее не было сотни иных, менее непристойных способов дать ему понять, что она его отличает?
Кто оправдывается, тот сам себя выдает; я не верю Матильде…»
В этот вечер рассуждения маркиза были много более решительны и последовательны, чем обычно.
Однако привычка взяла свое: он решил выиграть еще немного времени и написать дочери, ибо у них теперь завязалась переписка из одной комнаты особняка в другую.
Г-н де Ла-Моль не решался спорить с Матильдой и переубеждать ее.
Он боялся, как бы это не кончилось внезапной уступкой с его стороны.
Письмо «Остерегайтесь совершить еще новые глупости; вот Вам патент гусарского поручика на имя шевалье Жюльена Сореля де Ла-Верне.
Вы видите, чего я только не делаю для него.
Не спорьте со мной, не спрашивайте меня.
Пусть изволит в течение двадцати четырех часов явиться в Страсбург, где стоит его полк.
Вот вексельное письмо моему банкиру; повиноваться беспрекословно».
Любовь и радость Матильды были безграничны, она решила воспользоваться победой и написала тотчас же:
«Господин де Ла-Верне бросился бы к Вашим ногам, не помня себя от благодарности, если бы он только знал, что Вы для него делаете.
Но при всем своем великодушии отец мой забывает обо мне — честь Вашей дочери под угрозой.
Малейшая нескромность может запятнать ее навеки, и тогда уж и двадцать тысяч экю ренты не смоют этого позора.
Я пошлю патент господину де Ла-Верне только в том случае, если Вы мне дадите слово, что в течение следующего месяца моя свадьба состоится публично в Вилькье.
Вскоре после этого срока, который умоляю Вас не пропустить. Ваша дочь не сможет появляться на людях иначе, как под именем госпожи де Ла-Верне.
Как я благодарна Вам, милый папа, что Вы избавили меня от этого имени — Сорель…», и так далее, и так далее.
Ответ оказался неожиданным.
«Повинуйтесь, или я беру все назад.
Трепещите, юная сумасбродка.
Сам я еще не имею представления, что такое Ваш Жюльен, а Вы и того меньше.
Пусть отправляется в Страсбург и ведет себя как следует.
Я сообщу о моем решении через две недели».
Этот решительный ответ весьма удивил Матильду.
«Я не знаю, что такое Ваш Жюльена — эти слова захватили ее воображение, и ей тут же стали рисоваться самые увлекательные возможности, которые она уже принимала за истину.
«Ум моего Жюльена не подгоняется к тесному покрою пошлого салонного образца, и именно это доказательство его исключительной натуры внушает недоверие отцу.
Однако, если я не послушаюсь его каприза, дело может дойти до публичного скандала, а огласка, конечно, весьма дурно повлияет на мое положение в свете и, быть может, даже несколько охладит ко мне Жюльена.
А уж после такой огласки… жалкое существование по крайней мере лет на десять. А безумство выбрать себе мужа за его личные достоинства не грозит сделать тебя посмешищем только тогда, когда ты располагаешь громадным состоянием.
Если я буду жить вдалеке от отца, то он, в его возрасте, легко может позабыть обо мне… Норбер женится на какой-нибудь обаятельной ловкой женщине. Ведь сумела же герцогиня Бургундская обольстить старого Людовика XIV».