Она решила покориться, но остереглась показать отцовское письмо Жюльену.
Зная его неистовый характер, она опасалась какой-нибудь безумной выходки.
Когда вечером она рассказала Жюльену, что он теперь гусарский поручик, радость его не знала границ.
Можно себе представить эту радость, зная честолюбивые мечты всей его жизни и эту его новую страсть к своему сыну.
Перемена имени совершенно ошеломила его.
«Итак, — сказал он себе, — роман мой в конце концов завершился, и я обязан этим только самому себе.
Я сумел заставить полюбить себя эту чудовищную гордячку, — думал он, поглядывая на Матильду, — отец ее не может жить без нее, а она без меня». ?
XXXV
ГРОЗА
Даруй мне, господи, посредственность. Мирабо
Душа его упивалась, он едва отвечал на пылкую нежность Матильды Он был мрачен и молчалив.
Никогда еще он не казался Матильде столь необыкновенным, и никогда еще она так не боготворила его.
Она дрожала от страха, как бы его чрезмерно чувствительная гордость не испортила дело.
Она видела, что аббат Пирар является в особняк чуть ли не каждый день.
Может быть, Жюльен через него узнал что-нибудь о намерениях ее отца?
Или, может быть, поддавшись минутной прихоти, маркиз сам написал ему?
Чем объяснить этот суровый вид Жюльена после такой счастливой неожиданности?
Спросить его она не осмеливалась.
Не осмеливалась! Она, Матильда!
И вот с этой минуты в ее чувство к Жюльену прокралось что-то смутное, безотчетное, что-то похожее на ужас.
Эта черствая душа познала в своей любви все, что только доступно человеческому существу, взлелеянному среди излишеств цивилизации, которыми восхищается Париж.
На другой день, на рассвете, Жюльен явился к аббату Пирару.
За ним следом во двор въехали почтовые лошади, запряженные в старую разбитую колымагу, нанятую на соседнем почтовом дворе.
— Такой экипаж вам теперь не годится, — брюзгливым тоном сказал ему суровый аббат.
— Вот вам двадцать тысяч франков, подарок господина де Ла-Моля; вам рекомендуется истратить их за год, но постараться, насколько возможно, не давать повода для насмешек. (Бросить на расточение молодому человеку такую огромную сумму, с точки зрения священника, означало толкнуть его на грех.)
Маркиз добавляет: господин Жюльен де Ла-Верне должен считать, что он получил эти деньги от своего отца, называть коего нет надобности Господин де Ла-Верне, быть может, найдет уместным сделать подарок господину Сорелю, плотнику в Верьере, который заботился о нем в детстве…
— Я могу взять на себя эту часть его поручений, — добавил аббат, — я, наконец, убедил господина де Ла-Моля пойти на мировую с этим иезуитом, аббатом Фрилером.
Его влияние, разумеется, намного превышает наше.
Так вот, этот человек, который, в сущности, управляет всем Безансоном, должен признать ваше высокое происхождение — это будет одним из негласных условий мирного соглашения.
Жюльен не мог совладать со своими чувствами и бросился аббату на шею.
Ему уже казалось, что его признали.
— Что это? — сказал аббат Пирар, отталкивая его, — что говорит в вас, светское тщеславие?..
Так вот, что касается Сореля и его сыновей, — я предложу им от своего имени пенсию в пятьсот франков, которая будет им выплачиваться ежегодно, покуда я буду доволен их поведением.
Жюльен уже снова был холоден и высокомерен.
Он поблагодарил, но в выражениях крайне неопределенных и ни к чему не обязывающих.
«А ведь вполне возможно, что я побочный сын какого-нибудь видного сановника, сосланного грозным Наполеоном в наши горы!»
С каждой минутой эта мысль казалась ему все менее и менее невероятной.
«Моя ненависть к отцу явилась бы в таком случае прямым доказательством… Значит, я, вовсе не такой уж изверг!»
Спустя несколько дней после этого монолога Пятнадцатый гусарский полк, один из самых блестящих полков французской армии, стоял в боевом порядке на плацу города Страсбурга.
Шевалье де Ла-Верне гарцевал на превосходном эльзасском жеребце, который обошелся ему в шесть тысяч франков.
Он был зачислен в полк в чине поручика, никогда не числившись подпоручиком, разве что в именных списках какого-нибудь полка, о котором он никогда не слыхал.
Его бесстрастный вид, суровый и чуть ли не злой взгляд, бледность и неизменное хладнокровие — все это заставило заговорить о нем с первого же дня.
Очень скоро его безукоризненная и весьма сдержанная учтивость, ловкость в стрельбе и в фехтовании, обнаруженные им безо всякого бахвальства, отняли охоту у остряков громко подшучивать над ним.
Поколебавшись пять-шесть дней, общественное мнение полка высказалось в его пользу.
«В этом молодом человеке, — говорили старые полковые зубоскалы, — все есть, не хватает только одного — молодости».
Из Страсбурга Жюльен написал г-ну Шелану, бывшему верьерскому кюре, который теперь был уже в весьма преклонных летах:
«Не сомневаюсь, что Вы с радостью узнали о важных событиях, которые побудили моих родных обогатить меня.
Прилагаю пятьсот франков и прошу Вас раздать их негласно, не называя моего имени, несчастным, которые обретаются ныне в такой же бедности, в какой когда-то пребывал я, и которым Вы, конечно, помогаете, как когда-то помогали мне…»
Жюльена обуревало честолюбие, но отнюдь не тщеславие; однако это не мешало ему уделять очень много внимания своей внешности.
Его лошади, его мундир, ливреи его слуг — все было в безукоризненном порядке, который поддерживался с пунктуальностью, способной сделать честь английскому милорду.