Став чуть ли не вчера поручиком по протекции, он уже рассчитывал, что для того, чтобы в тридцать лет, никак не позже, стать командиром полка по примеру всех великих генералов, надо уже в двадцать три года быть чином выше поручика.
Он только и думал, что о славе и о своем сыне.
И вот в разгаре этих честолюбивых мечтаний, которым он предавался с неудержимым пылом, его неожиданно вернул к действительности молодой лакей из особняка де Ла-Моль, прискакавший к нему нарочным.
«Все пропало, — писала ему Матильда, — приезжайте как можно скорее, бросайте все. Дезертируйте, если нельзя иначе.
Как только приедете, ожидайте меня в наемной карете у маленькой калитки в сад возле дома N… по улице… Я выйду поговорить с Вами; быть может, удастся провести Вас в сад.
Все погибло, и боюсь, безвозвратно; не сомневайтесь во мне, я буду тверда и предана Вам во всех невзгодах.
Я люблю Вас».
Через несколько минут, получив от полковника отпуск, Жюльен сломя голову мчался из Страсбурга; но ужасное беспокойство, глодавшее его, лишало его сил, и, доскакав до Меца, он оказался не в состоянии продолжать верхом свое путешествие.
Он вскочил в почтовую карету и с почти невероятной быстротой примчался в указанное место, к садовой калитке особняка де Ла-Моль.
Калитка открылась, и в тот же миг Матильда, пренебрегая всеми людскими толками, бросилась к нему на грудь.
К счастью, было всего только пять часов утра, и на улице не было ни души.
— Все кончено!
Отец, опасаясь моих слез, уехал в ночь на четверг.
Куда? Никто понятия не имеет.
Вот его письмо, читайте!
— И она вскочила в экипаж к Жюльену.
«Я мог бы простить все, кроме заранее обдуманного намерения соблазнить Вас только потому, что Вы богаты.
Вот, несчастная дочь, вот Вам страшная правда.
Даю Вам честное мое слово, что я никогда не соглашусь на Ваш брак с этим человеком.
Ему будет обеспечено десять тысяч ливров ренты, если он уберется куда-нибудь подальше за пределы Франции, лучше всего — в Америку.
Прочтите письмо, которое было получено мною в ответ на мою просьбу сообщить о нем какие-нибудь сведения.
Этот наглец сам предложил мне написать госпоже де Реналь.
Ни одной строки от Вас с упоминанием об этом человеке я больше не стану читать.
Мне опротивели и Париж и Вы.
Настоятельно советую Вам хранить в глубочайшей тайне то, что должно произойти.
Отрекитесь чистосердечно от этого подлого человека, и Вы снова обретете отца».
— Где письмо госпожи де Реналь? — холодно спросил Жюльен.
— Вот оно.
Я не хотела тебе показывать его сразу, пока не подготовила тебя.
Письмо
«Долг мой перед священными заветами религии и нравственностью вынуждает меня, сударь, исполнить эту тягостную обязанность по отношению к Вам; нерушимый закон повелевает мне в эту минуту причинить вред моему ближнему, но лишь затем, чтобы предотвратить еще худший соблазн.
Скорбь, которую я испытываю, должна быть преодолена чувством долга.
Нет сомнений, сударь, что поведение особы, о которой Вы меня спрашиваете и о которой Вы желаете знать всю правду, может показаться необъяснимым или даже порядочным.
От Вас сочли нужным утаить долю правды, а возможно, даже представить кое-что в ином свете, руководствуясь требованиями осторожности, а также и религиозными убеждениями.
Но поведение, которым Вы интересуетесь, заслуживает величайшего осуждения и даже более, чем я сумею Вам высказать.
Бедность и жадность побудили этого человека, способного на невероятное лицемерие, совратить слабую и несчастную женщину и таким путем создать себе некоторое положение и выбиться в люди.
Мой тягостный долг заставляет меня при этом добавить, что господин Ж… не признает никаких законов религии.
Сказать по совести, я вынуждена думать, что одним из способов достигнуть успеха является для него обольщение женщины, которая пользуется в доме наибольшим влиянием.
Прикидываясь как нельзя более бескорыстным и прикрываясь всякими фразами из романов, он ставит себе единственной целью сделаться полновластным господином и захватить в свои руки хозяина дома и его состояние.
Он сеет несчастья и вечные сожаления…», и так далее, и так далее.
Это письмо, неимоверно длинное и наполовину размытое слезами, было, несомненно, написано рукой г-жи де Реналь, и даже написано более тщательно, чем обычно.
— Я не смею осуждать господина де Ла-Моля, — произнес Жюльен, дочитав до конца.
— Он поступил правильно и разумно.
Какой отец согласится отдать свою любимую дочь такому человеку?
Прощайте!
Жюльен выскочил из экипажа и побежал к почтовой карете, дожидавшейся его в конце улицы.
Матильда, о которой он как будто совершенно забыл, бросилась за ним, но она сделала всего несколько шагов, — взгляды приказчиков, хорошо знавших ее и теперь с любопытством высовывавшихся из-за дверей своих лавок, заставили ее поспешно скрыться в сад.
Жюльен помчался в Верьер.
Во время этой головоломной скачки он не мог написать Матильде, как намеревался, рука его выводила на бумаге какие-то непонятные каракули.
Он приехал в Верьер в воскресенье утром.