Статья тысяча триста сорок вторая уголовного кодекса гласит ясно — я заслуживаю смерти и жду ее.
Узколобому следователю было непонятно такое чистосердечие: он засыпал его всяческими вопросами, стараясь добиться, чтобы обвиняемый запутался в показаниях.
— Разве вы не видите, — с улыбкой сказал Жюльен, — я так явно признаю себя виновным, что лучшего вам и желать нечего.
Бросьте, сударь, ваша добыча не уйдет от вас.
Вы будете иметь удовольствие осудить меня.
Избавьте меня от вашего присутствия.
«Мне остается исполнить еще одну довольно скучную повинность, — подумал Жюльен.
— Надо написать мадемуазель де Ла-Моль».
«Я отомстил за себя, — писал он ей.
— К несчастью, имя мое попадет в газеты, и мне не удастся исчезнуть из этого мира незаметно. Прошу простить меня за это.
Через два месяца я умру.
Месть моя была ужасна, как и горе разлуки с Вами.
С этой минуты я запрещаю себе писать Вам и произносить Ваше имя.
Не говорите обо мне никогда, даже моему сыну: молчание — это единственный способ почтить мою память.
Для большинства людей я буду самым обыкновенным убийцей.
Позвольте мне сказать Вам правду в этот последний миг: Вы меня забудете.
Это ужасное событие, о котором я Вам советую никогда не заикаться ни одной живой душе, исчерпает на долгие годы жажду необычайного и чрезмерную любовь к риску, которые я усматриваю в Вашем характере.
Вы были созданы, чтобы жить среди героев средневековья, проявите же в данных обстоятельствах достойную их твердость.
Пусть то, что должно произойти, совершится в тайне, не опорочив Вас.
Скройтесь под чужим именем и не доверяйтесь никому.
Если вы не сможете обойтись без дружеской помощи, я завещаю Вам аббата Пирара.
Никому другому ни слова, особенно людям Вашего круга: господам де Люзу, де Келюсу.
Через год после моей смерти выходите замуж за господина де Круазенуа, я Вас прошу об этом, приказываю Вам как Ваш супруг.
Не пишите мне, я не буду отвечать.
Хоть я, как мне кажется, и не столь злобен, как Яго, я все же скажу, как он: From this time forth I never will speak word.
Ничто не заставит меня ни говорить, ни писать.
К Вам обращены мои последние слова, как и последние мои пылкие чувства.
Только после того, как он отправил письмо, Жюльен, немного придя в себя, в первый раз почувствовал, до какой степени он несчастен.
Каждую из его честолюбивых надежд должно было одну за другой вырвать из сердца этими великими словами:
«Я умру, надо умереть».
Сама по себе смерть не казалась ему ужасной. Вся жизнь его, в сущности, была не чем иным, как долгим подготовлением к бедствиям, и он никогда не забывал о том, которое считается самым страшным.
«Ну что тут такого? — говорил он себе. — Если бы мне, скажем, через два месяца предстояло драться на дуэли с человеком, который необыкновенно ловко владеет шпагой, разве я проявил бы такое малодушие, чтобы думать об этом беспрестанно, да еще с ужасом в душе?»
Час с лишним, допытывал он самого себя на этот счет.
Когда он стал явственно различать в своей душе и правда предстала перед ним так же отчетливо, как столб, поддерживающий своды его темницы, он стал думать о раскаянии.
«А в чем, собственно, я должен раскаиваться?
Меня оскорбили самым жестоким образом, я убил, я заслуживаю смерти, но это и все.
Я умираю, после того как свел счеты с человечеством.
Я не оставляю после себя ни одного невыполненного обязательства, я никому ничего не должен, а в смерти моей нет решительно ничего постыдного, если не считать способа, которым я буду убит. Конечно, одного этого более чем достаточно, чтобы заклеймить меня в глазах верьерских мещан, но с высшей, так сказать, философской, точки зрения — какое это имеет значение?
У меня, впрочем, есть средство оставить после себя почтенную память — это швырять в толпу золотые монеты, идя на казнь.
И тогда память обо мне, связанная с воспоминанием о золоте, будет поистине лучезарной».
Успокоившись на этом рассуждении, которое через минуту показалось ему совершенно правильным, Жюльен сказал:
«Мне нечего больше делать на земле!» — и заснул крепким сном.
Около десяти часов вечера тюремщик разбудил его: он принес ему ужин.
— Что говорят в Верьере?
— Господин Жюльен, я перед распятием присягал в королевском суде в тот день, когда меня взяли на эту должность, — я должен молчать.
Он молчал, но не уходил.
Это грубое лицемерие рассмешило Жюльена.
«Надо заставить его подольше подождать этих пяти франков, которые он надеется получить с меня за свою совесть», — подумал он.
Видя, что ужин подходит к концу, а его даже не пытаются соблазнить, тюремщик не выдержал.
— Вот только что разве по дружбе к вам, господин Жюльен, — промолвил он притворно сочувственным тоном, — я уж вам скажу, — хоть и говорят, что это вредит правосудию, потому как вы сможете воспользоваться этим для своей защиты… Но вы, господин Жюльен, вы добрая душа, и вам, конечно, будет приятно узнать, что госпожа де Реналь поправляется.