— Как! Она жива? — вне себя воскликнул Жюльен, вскочив из-за стола.
— А вы ничего не знали? — сказал тюремщик с тупым изумлением, которое мгновенно сменилось выражением ликующей алчности.
— Да уж следовало бы вам, сударь, что-нибудь дать хирургу, потому что ведь он по закону и по справедливости помалкивать должен бы.
Ну, а я, сударь, хотел угодить вам: сходил к нему, а он мне все и выложил.
— Так, значит, рана не смертельна? — шагнув к нему, нетерпеливо спросил Жюльен. — Смотри, ты жизнью своей мне за это ответишь.
Тюремщик, исполин саженного роста, струхнул и попятился к двери.
Жюльен понял, что так он от него ничего не добьется.
Он сел и швырнул золотой г-ну Нуару.
По мере того, как из рассказа этого человека Жюльен убеждался, что рана г-жи де Реналь не смертельна, он чувствовал, что самообладание покидает его и слезы готовы хлынуть у него из глаз.
— Оставьте меня! — отрывисто сказал он.
Тюремщик повиновался.
Едва за ним захлопнулась дверь.
«Боже великий. Она жива!» — воскликнул Жюльен и бросился на колени, рыдая и заливаясь слезами.
В эту неповторимую минуту он был верующим.
Какое ему было дело до попов со всем их ханженством и лицемерием?
Разве это как-нибудь умаляло для него сейчас истину и величие образа божьего?
И вот только теперь Жюльен почувствовал раскаяние в совершенном им преступлении.
По какому-то странному совпадению, которое спасло его от отчаяния, он только сейчас вышел из того состояния лихорадочного возбуждения и полубезумия, в котором он пребывал все время с той самой минуты, как выехал из Парижа в Верьер.
Это были благодатные, чистые слезы; он ни на минуту не сомневался в том, что будет осужден.
— Значит, она будет жить! — повторял он — Она будет жить, и простит, и будет любить меня…
Наутро, уже довольно поздно, его разбудил тюремщик.
— Видно, у вас спокойно на душе, господин Жюльен, — сказал тюремщик.
— Вот уж два раза, как я к вам входил, да только постеснялся будить вас.
Вот, пожалуйста, две бутылочки славного винца: это вам посылает господин Малой, наш кюре.
— Как! Этот мошенник еще здесь? — сказал Жюльен.
— Да, сударь, — отвечал тюремщик, понижая голос.
— Только вы уж не говорите так громко, это вам может повредить.
Жюльен рассмеялся.
— В том положении, милый мой, в каком я сейчас оказался, только вы один можете мне повредить: это если перестанете быть таким участливым и добрым… Вы не прогадаете, вам хорошо заплатят, — спохватившись, внушительно добавил Жюльен.
И он тут же подтвердил свой внушительный тон, бросив г-ну Нуару золотую монету.
Господин Нуару снова и на этот раз с еще большими подробностями изложил все, что узнал про г-жу де Реналь, но о посещении мадемуазель Элизы не заикнулся ни словом.
Это была низкая и поистине раболепная натура.
Внезапно у Жюльена мелькнула мысль:
«Этот безобразный великан получает здесь три-четыре сотни франков, не больше, ибо народу у него в тюрьме не так много; я могу пообещать ему десять тысяч франков, если он сбежит со мной в Швейцарию.
Трудно будет только заставить его поверить, что я его не обману».
Но когда Жюльен представил себе, как долго ему придется объясняться с этим гнусным животным, он почувствовал отвращение и стал думать о другом.
Вечером оказалось, что время уже упущено.
В полночь за ним приехала почтовая карета и увезла его.
Он остался очень доволен своими спутниками — жандармами.
Утром он был доставлен в безансонскую тюрьму, где его любезно препроводили в верхний этаж готической башни.
Приглядевшись, он решил, что эта архитектура относится к началу XIV века, и залюбовался ее изяществом и пленительной легкостью.
Сквозь узкий просвет между двумя стенами, над угрюмой глубиной двора, открывался вдали изумительной красоты пейзаж.
На следующий день ему учинили допрос, после чего несколько дней ему никто не докучал.
На душе у него было спокойно.
Его дело казалось ему проще простого:
«Я хотел убить — меня следует убить».
Его мысль не задерживалась на этом рассуждении.
Суд, неприятность выступать перед публикой, защита — все это были какие-то досадные пустяки, скучные церемонии, о которых будет время подумать, когда все это наступит.
И самый момент смерти также не задерживает его мысли:
«Подумаю после суда».