Ведь если бы мне предстояло умереть, как всякому другому, тогда, конечно, вид этого несчастного старика мог бы привести меня в такое невыносимое уныние. Но смерть мгновенная и в цвете лет — она как раз и избавляет меня от этого жалкого разрушения.
Однако, несмотря на все эти рассуждения, Жюльен чувствовал, что он ослабел, что он проявил малодушие, и потому-то его так и расстроило это посещение.
В нем теперь уж не было никакой суровости, ничего величественного, никаких римских добродетелей.
Смерть царила где-то на большой высоте, и не такая уж это была легкая вещь.
«Вот это будет мой термометр, — сказал он себе.
— Сегодня вечером я на десять градусов ниже того мужества, с каким следует идти на гильотину.
А сегодня утром мое мужество было на надлежащем уровне.
А в общем, не все ль равно? Лишь бы оно вернулось ко мне в должную минуту».
Эта мысль о термометре несколько развлекла его и в конце концов рассеяла его мрачное настроение.
Когда он на другой день проснулся, ему было стыдно вспоминать вчерашний день.
«Мое счастье и спокойствие под угрозой».
Он даже решил написать главному прокурору, чтобы к нему никого не допускали.
«А Фуке? — подумал он.
— Если он вздумает приехать сюда, в Безансон, как это его огорчит!»
Наверное, он месяца два уже не вспоминал о Фуке.
«Каким глупцом я был в Страсбурге!
Мои мысли не поднимались выше воротника на моем мундире».
Воспоминание о Фуке надолго заняло его, и он опять расчувствовался.
Он в волнении шагал из угла в угол.
«Ну вот я и опустился уже на двадцать градусов ниже уровня смерти… Если моя слабость будет расти, лучше уж покончить с собой.
Как будут торжествовать все эти аббаты Малоны и господа Вально, если я умру слюнтяем!»
Приехал Фуке; этот добрый, простодушный человек не помнил себя от горя.
Он только об одном и толковал: продать все свое имущество, подкупить тюремщика и устроить Жюльену побег.
Он долго говорил о бегстве г-на де Лавалета.
— Ты меня огорчаешь, — сказал ему Жюльен.
— Господин де Лавалет был невинен, а я виновен.
Ты, сам того не желая, заставляешь меня думать об этом различии… Но что это ты говоришь?
Неужели?
Ты готов продать все свое имущество? — удивился Жюльен, вдруг снова обретая всю свою наблюдательность и недоверчивость.
Фуке, обрадовавшись, что наконец-то его друг откликнулся на его замечательную идею, начал подробно высчитывать с точностью чуть ли не до каждой сотни франков, сколько он может выручить за каждый из своих участков.
«Какое изумительное самоотвержение для деревенского собственника! — думал Жюльен.
— Сколько скопидомства, бережливости, чуть ли не мелкого скряжничества, которое заставляло меня краснеть, когда я замечал это за ним, и всем этим он жертвует для меня!
Конечно, у блестящих молодых людей, читающих „Рене“, которых я встречал в особняке де Ла-Моля, нет его смешных недостатков, но, за исключением разве каких-нибудь совершенных юнцов, неожиданно разбогатевших благодаря какому-нибудь наследству и еще не знающих цены деньгам, кто из этих блестящих парижан способен на такое самопожертвование?»
Все ошибки речи, неотесанные манеры Фуке — все исчезло для него, и Жюльен бросился обнимать друга.
Никогда еще провинция, при сравнения с Парижем, не удостаивалась такого высокого предпочтения.
Фуке, в восторге от того чувства, которое он прочел в глазах Жюльена, принял его за согласие бежать…
Это проявление величия вернуло Жюльену всю твердость духа, которой лишило его посещение г-на Шелана.
Он был еще очень молод, но, по-моему, в нем было заложено много хорошего.
Вместо того, чтобы перейти от чувствительности к хитрости, как это случается с громадным большинством людей, он постепенно обрел бы с годами истинно отзывчивую доброту и излечился бы от своей безумной подозрительности. А впрочем, к чему эти праздные предсказания?
Допросы участились вопреки всем усилиям Жюльена, который своими показаниями всячески старался сократить эту волокиту.
— Я убил или, во всяком случае, пытался убить преднамеренно, — повторял он каждый день».
Но судья его был прежде всего формалистом.
Показания Жюльена отнюдь не сокращали допросов; они задевали самолюбие судьи.
Жюльен не знал, что его хотели перевести в ужасное подземелье и что только благодаря стараниям Фуке он остался в этой славной комнатке, помещавшейся на высоте ста восьмидесяти ступеней.
Аббат де Фрилер принадлежал к числу тех влиятельных лиц, которым Фуке поставлял дрова на топливо.
Добрый лесоторговец приложил все старания, чтобы проникнуть к всесильному старшему викарию.
Радость его была неописуема, когда г-н де Фрилер объявил ему, что, помня добрые качества Жюльена и услуги, которые он когда-то оказал семинарии, он постарается расположить судей в его пользу.
У Фуке появилась надежда на спасение друга; уходя, он кланялся чуть ли не до земли и просил г-на старшего викария принять и раздать на служение месс небольшую сумму в шесть луидоров, дабы вымолить оправдание обвиняемому.
Фуке пребывал в странном заблуждении.
Г-н де Фрилер был отнюдь не чета Вально.