«Как странно, — говорил себе однажды Жюльен после ухода Матильды, — что такая пылкая любовь, предметом которой я являюсь, оставляет меня до такой степени безразличным.
Я не раз читал, что с приближением смерти человек теряет интерес ко всему; но как ужасно чувствовать себя неблагодарным и не быть в состоянии перемениться!
Значит, я эгоист?»
И он осыпал себя самыми жестокими упреками.
Честолюбие умерло в его сердце, и из праха его появилось новое чувство; он называл его раскаянием в том, что он пытался убить г-жу де Реналь.
На самом же деле он был в нее без памяти влюблен.
Его охватывало неизъяснимое чувство, когда, оставшись один и не опасаясь, что ему помешают, он всей душой погружался в воспоминания о счастливых днях, которые он пережил в Верьере или в Вержи.
Все самые маленькие происшествия той поры, которая промелькнула так быстро, дышали для него свежестью и очарованием.
Он никогда не вспоминал о своих успехах в Париже, ему скучно было думать об этом.
Это его душевное состояние, усиливавшееся с каждым днем, было до некоторой степени вызвано ревностью Матильды.
Она видела, что ей приходится бороться с его стремлением к одиночеству.
Иногда она с ужасом произносила имя г-жи де Реналь.
Она замечала, как Жюльен вздрагивал.
И ее страстное чувство к нему разгоралось сильней, для него уже не существовало пределов.
«Если он умрет, я умру вслед за ним, — говорила она себе с полным убеждением.
— Что сказали бы в парижских гостиных, если бы увидели, что девушка моего круга до такой степени боготворит своего возлюбленного, осужденного на смерть?
Только в героические времена можно найти подобные чувства.
Да, такой вот любовью пылали сердца во времена Карла IX и Генриха III».
В минуты самой пылкой нежности, прижимая к груди своей голову Жюльена, она с ужасом говорила себе:
«Как! Эта прелестная голова обречена пасть?
Ну что ж! — прибавляла она, пылая героизмом, не лишенным радости. — Если так, то не пройдет и суток — и мои губы, что прижимаются сейчас к этим красивым кудрям, остынут навеки».
Воспоминания об этих порывах героизма и исступленной страсти держали ее в каком-то неодолимом плену.
Мысль о самоубийстве, столь заманчивая сама по себе, но доныне неведомая этой высокомерной душе, теперь проникла в нее, завладев ею безраздельно.
«Нет, кровь моих предков не охладела во мне», — с гордостью говорила себе Матильда.
— У меня есть к вам просьба, — сказал однажды ее возлюбленный, — отдайте вашего ребенка какой-нибудь кормилице в Верьере, а госпожа де Реналь присмотрит за кормилицей.
— Как это жестоко, то, что вы мне говорите… — Матильда побледнела.
— Да, правда, прости меня, я бесконечно виноват перед тобой! — воскликнул Жюльен, очнувшись от забытья и сжимая Матильду в объятиях.
Но после того, как ему удалось успокоить ее и она перестала плакать, он снова вернулся к той же мысли, но на этот раз более осмотрительно.
Он заговорил с оттенком философической грусти.
Он говорил о будущем, которое вот-вот должно было оборваться для него.
— Надо сознаться, дорогая, что любовь — это просто случайность в жизни, но такая случайность возможна только для высокой души.
Смерть моего сына была бы, в сущности, счастьем для вашей фамильной гордости, и вся ваша челядь отлично это поймет.
Всеобщее пренебрежение — вот участь, которая ожидает этого ребенка, плод несчастья и позора… Я надеюсь, что придет время, — не берусь предсказывать, когда это произойдет, но мужество мое это предвидит, — вы исполните мою последнюю волю и выйдете замуж за маркиза де Круазенуа.
— Как!
Я, обесчещенная?
— Клеймо бесчестия не пристанет к такому имени, как ваше.
Вы будете вдовой, и вдовой безумца, вот и все.
Я даже скажу больше: мое преступление, в котором отнюдь не замешаны денежные расчеты, не будет считаться столь уж позорным.
Быть может, к тому времени какой-нибудь философ-законодатель добьется, вопреки предрассудкам своих современников, отмены смертной казни.
И вот тогда какой-нибудь дружеский голос при случае скажет:
«А помните, первый супруг мадемуазель де Ла-Моль?.. Конечно, он был безумец, но он вовсе не был злодеем или извергом.
Поистине это была нелепость — отрубить ему голову…» И тогда память обо мне совсем не будет позорной, по крайней мере через некоторое время… Ваше положение в свете, ваше состояние и — позвольте вам это сказать — ваш ум дадут возможность господину де Круазенуа, если он станет вашим супругом, играть такую роль, какой он никогда бы не добился сам.
Ведь, кроме знатного происхождения и храбрости, он ничем не отличается, а эти качества, с которыми можно было преуспевать в тысяча семьсот двадцать девятом году — ибо тогда это было все, — теперь, век спустя, считаются просто анахронизмом и только побуждают человека ко всяческим надеждам.
Надо иметь еще кое-что за душой, чтобы стоять во главе французской молодежи.
Вы, с вашим предприимчивым и твердым характером, будете оказывать поддержку той политической партии, в которую заставите войти вашего супруга.
Вы сможете стать достойной преемницей госпожи де Шеврез или госпожи де Лонгвиль, что действовали во времена Фронды… Но к тому времени, дорогая моя, божественный пыл, который сейчас одушевляет вас, несколько охладеет.
— Позвольте мне сказать вам, — прибавил он после целого ряда разных подготовительных фраз, — что пройдет пятнадцать лет, и эта любовь, которую вы сейчас питаете ко мне, будет казаться вам сумасбродством, простительным, быть может, но все же сумасбродством.
Он вдруг замолчал и задумался.
Им снова завладела та же мысль, которая так возмутила Матильду:
«Пройдет пятнадцать лет, и госпожа де Реналь будет обожать моего сына, а вы его забудете». ?