Она боготворила его, и, однако, на протяжении пятнадцати минут, пока она осыпала его проклятиями за скверный характер и ругала себя за то, что полюбила его, он снова видел перед собой прежнюю гордячку, которая когда-то так унижала и оскорбляла его в библиотеке особняка де Ла-Моля.
— Для славы вашего рода судьба должна была бы тебе позволить родиться мужчиной, — сказал он.
«Ну, а что до меня, — подумал он, — дурак я буду, если соглашусь прожить еще два месяца в этой отвратительной дыре и подвергаться всяким подлостям и унижениям, какие только способна изобрести аристократическая клика, а единственным утешением будут проклятия этой полоумной… Итак, послезавтра утром я сойдусь на поединке с человеком, хорошо известным своим хладнокровием и замечательной ловкостью… Весьма замечательной, — добавил мефистофельский голос, — он никогда не дает промаха».
«Ну что ж, в добрый час (красноречие Матильды не истощалось).
Нет, ни за что, — решил он, — не буду апеллировать».
Приняв это решение, он погрузился в задумчивость…
«Почтальон принесет газету, как всегда, в шесть часов, а в восемь, после того как господин де Реналь прочтет ее, Элиза на цыпочках войдет и положит газету ей на постель.
Потом она проснется и вдруг, пробегая глазами, вскрикнет, ее прелестная ручка задрожит, она прочтет слова: «В десять часов пять минут его не стало».
Она заплачет горючими слезами, я знаю ее. Пусть я хотел убить ее, — все будет забыто, и эта женщина, у которой я хотел отнять жизнь, будет единственным существом, которое от всего сердца будет оплакивать мою смерть».
«Удачное противопоставление!» — подумал он, и все время, все эти пятнадцать минут, пока Матильда продолжала бранить его, он предавался мыслям о г-же де Реналь.
И хотя он даже время от времени и отвечал на то, что ему говорила Матильда, он не в силах был оторваться душой от воспоминаний о спальне в Верьере.
Он видел: вот лежит безансонская газета на стеганом одеяле из оранжевой тафты; он видел, как ее судорожно сжимает эта белая-белая рука; видел, как плачет г-жа де Реналь… Он следил взором за каждой слезинкой, катившейся по этому прелестному лицу.
Мадемуазель де Ла-Моль, так ничего и не добившись от Жюльена, позвала адвоката.
К счастью, это оказался бывший капитан Итальянской армии, участник походов 1796 года, товарищ Манюэля.
Порядка ради он попытался переубедить осужденного.
Жюльен только из уважения к нему подробно изложил все свои доводы.
— Сказать по чести, можно рассуждать и по-вашему, — сказал, выслушав его, г-н Феликс Вано (так звали адвоката).
— Но у вас еще целых три дня для подачи апелляции, и мой долг — приходить и уговаривать вас в течение всех этих трех дней.
Если бы за эти два месяца под тюрьмой вдруг открылся вулкан, вы были бы спасены.
Да вы можете умереть и от болезни, — добавил он, глядя Жюльену в глаза.
И когда, наконец, Матильда и адвокат ушли, он чувствовал гораздо больше приязни к адвокату, чем к ней. ?
XLIII
Час спустя, когда он спал крепким сном, его разбудили чьи-то слезы, они капали ему на руку.
«Ах, опять Матильда! — подумал он в полусне.
— Вот она пришла, верная своей тактике, надеясь уломать меня при помощи нежных чувств».
С тоской предвидя новую сцену в патетическом жанре, он не открывал глаз.
Ему припомнились стишки о Бельфегоре, убегающем от жены.
Тут он услыхал какой-то сдавленный вздох; он открыл глаза: это была г-жа де Реналь.
— Ах, так я вижу тебя перед тем, как умереть! Или мне снится это? — воскликнул он, бросаясь к ее ногам.
— Но простите меня, сударыня, ведь в ваших глазах я только убийца, — сказал он, тотчас же спохватившись.
— Сударь, я пришла сюда, чтобы умолить вас подать апелляцию: я знаю, что вы отказываетесь сделать это… Рыдания душили ее, она не могла говорить.
— Умоляю вас простить меня.
— Если ты хочешь, чтобы я простила тебя, — сказала она, вставая и кидаясь ему на грудь, — то немедленно подай апелляцию об отмене смертного приговора.
Жюльен осыпал ее поцелуями.
— А ты будешь приходить ко мне каждый день в течение этих двух месяцев?
— Клянусь тебе. Каждый день, если только мой муж не запретит мне это.
— Тогда подам! — вскричал Жюльен.
— Как! Ты меня прощаешь!
Неужели это правда?
Он сжимал ее в своих объятиях, он совсем обезумел.
Вдруг она тихонько вскрикнула.
— Ничего, — сказала она, — просто ты мне больно сделал.
— Плечу твоему! — воскликнул Жюльен, заливаясь слезами.
Чуть-чуть откинувшись, он прильнул к ее руке, покрывая ее жаркими поцелуями.
— И кто бы мог сказать это тогда, в последний раз, когда я был у тебя в твоей комнате в Верьере!
— А кто бы мог сказать тогда, что я напишу господину де Ла-Молю это гнусное письмо!
— Знай: я всегда любил тебя, я никого не любил, кроме тебя.
— Может ли это быть? — воскликнула г-жа де Реналь, теперь уж и она не помнила себя от радости.
Она прижалась к Жюльену, обнимавшему ее колени. И они оба долго плакали молча.
Никогда за всю свою жизнь Жюльен не переживал такой минуты.