Ему сначала как-то неуверенно уступили, а затем все-таки ручка вырвалась, да так решительно, что ясно было: на него сердятся.
Жюльен не склонен был настаивать и продолжал весело болтать, как вдруг послышались шаги г-на де Реналя.
В ушах у Жюльена еще стояли все те грубости, которых он от него наслушался утром.
«А что, если насмеяться над этой тварью, которая все может себе позволить за свои деньги? — подумал он. — Вот сейчас взять да и завладеть ручкой его супруги, и именно при нем?
Да, да, и я это сделаю, я, тот самый, кого он оплевал с таким презрением».
После этого спокойствие, столь необычное для характера Жюльена, тотчас покинуло его.
Им овладело страстное желание — так что он больше ни о чем другом и думать не мог — добиться во что бы то ни стало, чтобы г-жа де Реналь позволила ему завладеть ее рукой.
Господин да Реналь с возмущением заговорил о политике: два-три фабриканта в Верьере вылезли в богачи; пожалуй, они вот-вот станут богаче его; конечно, им не терпится стать ему поперек дороги на выборах, Г-жа Дервиль слушала.
Жюльен, обозленный этими разглагольствованиями, пододвинул свой стул поближе к г-же де Реналь.
Тьма была такая, что ничего не было видно.
Он осмелился положить свою руку совсем рядом с ее прелестной, обнаженной выше локтя рукой.
Его охватил трепет, мысли его спутались, он прильнул щекой к этой прелестной руке и вдруг, осмелев, прижался к ней губами.
Госпожу де Реналь бросило в дрожь.
Муж ее был в каких-нибудь четырех шагах; она быстро протянула Жюльену руку и вместе с тем тихонько оттолкнула его.
В то время как г-н де Реналь ругал и проклинал этих мошенников и якобинцев, набивающих себе мошну, Жюльен осыпал страстными поцелуями протянутую ему руку, но, впрочем, может быть, они казались страстными только г-же де Реналь.
А между тем бедняжка только сегодня, в этот роковой для нее день, держала в своих руках доказательство того, что человек, которого она, сама себе в том не признаваясь, обожала, любит другую.
Весь день, пока Жюльена не было, она чувствовала себя бесконечно несчастной, и это заставило ее призадуматься.
«Как, неужели я люблю? — говорила она себе. — Я полюбила?
Я, замужняя женщина, и вдруг влюбилась?
Но ведь никогда в жизни я не испытывала к мужу ничего похожего на это страшное наваждение, которое не дает мне ни на секунду забыть о Жюльене.
А ведь это, в сущности, дитя, и он относится ко мне с таким уважением.
Конечно, это наваждение пройдет.
Да не все ли равно моему мужу, какие чувства я могу питать к этому юноше?
Господин де Реналь умер бы со скуки от наших разговоров с Жюльеном, от всех этих фантазий; что ему до этого?
Он занят своими делами, и ведь я у него ничего не отнимаю для Жюльена».
Никакое притворство еще не запятнало чистоты этой невинной души, введенной в заблуждение никогда не изведанной страстью.
Она поддалась обману, но она и не подозревала об этом, а между тем добродетель ее уже инстинктивно била тревогу.
Вот какая мучительная борьба происходила в ее душе, когда Жюльен появился в саду.
Она услышала его голос и чуть ли не в тот же миг увидела, что он садится рядом с ней.
Душа ее встрепенулась, словно окрыленная упоительным счастьем, которое каждый день в течение двух недель не столько прельщало ее, сколько всякий раз снова и снова повергало в бесконечное изумление.
Но прошло несколько секунд. «Что же это такое? — сказала она себе. — Значит, достаточно мне только его увидеть, и я уже готова простить ему все?»
Ей стало страшно, и вот тут-то она и отняла у него свою руку.
Его страстные поцелуи — никто ведь никогда так не целовал ее рук — заставили ее сразу забыть о том, что он, может быть, любит другую.
Он уже ни в чем не был виноват перед ней.
Мучительная горечь, рожденная подозрением, мигом исчезла, а чувство блаженства, которое ей даже никогда не снилось, наполнило ее восторгом любви и неудержимой радостью.
Этот вечер показался чудесным всем, за исключением верьерского мэра, который никак не мог забыть о своих разбогатевших фабрикантах.
Жюльен уже не помнил ни о своем черном замысле, ни о своих честолюбивых мечтах, для осуществления которых надо было преодолеть столько препятствий.
Первый раз в жизни испытывал он на себе могущественную силу красоты.
В какой-то смутной сладостной истоме, столь необычной для него, нежно пожимая эту милую ручку, пленившую его своей неизъяснимой прелестью, он в полузабытьи слушал шорох липовой листвы, по которой пробегал мягкий ночной ветер, да далекий лай собак с мельницы на берегу Ду.
Однако это его состояние было просто приятным отдыхом, но отнюдь не страстью.
Возвращаясь к себе в комнату, он думал только об одном: какое это будет блаженство снова взяться сейчас за свою любимую книгу, ибо для юноши в двадцать лет мысли о «свете» и о том, какое он впечатление в нем произведет, заслоняют все.
Вскоре, впрочем, он отложил книгу.
Раздумывая о победах Наполеона, он как-то по-новому взглянул и на свою победу.
«Да, я выиграл битву, — сказал он себе.
— Так надо же воспользоваться этим; надо раздавить гордость этого спесивого дворянина, пока еще он отступает.
Так именно действовал Наполеон.
Надо мне будет потребовать отпуск на три дня: тогда я смогу навестить моего друга Фуке.
А если г-н де Реналь мне откажет, я ему пригрожу, что совсем уйду… Да он, конечно, уступит».
Госпожа де Реналь ни на минуту не сомкнула глаз.
Ей казалось, что она совсем не жила до сих пор.