Около трех часов они отправились заканчивать осмотр дома призрения, а затем вернулись в тюрьму.
В дверях их встретил сторож — кривоногий гигант саженного роста; его и без того гнусная физиономия сделалась совершенно отвратительной от страха.
— Ах, сударь, — сказал он, едва только увидел кюре, — вот этот господин, что с вами пришел, уж не господин ли Аппер?
— Ну так что же? — сказал кюре.
— А то, что я еще вчера получил определенный приказ — господин префект прислал его с жандармом, которому пришлось скакать всю ночь, — ни в коем случае не допускать господина Аппера в тюрьму.
— Могу сказать вам, господин Нуару, — сказал кюре, — что этот приезжий, который пришел со мной, действительно господин Аппер. Вам должно быть известно, что я имею право входить в тюрьму в любой час дня и ночи и могу привести с собой кого мне угодно.
— Так-то оно так, господин кюре, — отвечал сторож, понизив голос и опустив голову, словно бульдог, которого заставляют слушаться, показывая ему палку. — Только, господин кюре, у меня жена, дети, а коли на меня жалоба будет да я места лишусь, чем жить тогда?
Ведь меня только служба и кормит.
— Мне тоже было бы очень жаль лишиться прихода, — отвечал честный кюре прерывающимся от волнения голосом.
— Эка сравнили! — живо откликнулся сторож.
— У вас, господин кюре, — это все знают — восемьсот ливров ренты да кусочек землицы собственной.
Вот какие происшествия, преувеличенные, переиначенные на двадцать ладов, разжигали последние два дня всяческие злобные страсти в маленьком городке Верьере.
Они же сейчас были предметом маленькой размолвки между г-ном де Реналем и его супругой.
Утром г-н де Реналь вместе с г-ном Вально, директором дома призрения, явился к кюре, чтобы выразить ему свое живейшее неудовольствие.
У г-на Шелана не было никаких покровителей; он почувствовал, какими последствиями грозит ему этот разговор.
— Ну что ж, господа, по-видимому, я буду третьим священником, которому в восьмидесятилетнем возрасте откажут от места в этих краях.
Я здесь уже пятьдесят шесть лет; я крестил почти всех жителей этого города, который был всего-навсего поселком, когда я сюда приехал.
Я каждый день венчаю молодых людей, как когда-то венчал их дедов.
Верьер — моя семья, но страх покинуть его не может заставить меня ни вступить в сделку с совестью, ни руководствоваться в моих поступках чем-либо, кроме нее. Когда я увидел этого приезжего, я сказал себе: «Может быть, этот парижанин и вправду либерал — их теперь много развелось, — но что он может сделать дурного нашим беднякам или узникам?»
Однако упреки г-на де Реналя, а в особенности г-на Вально, директора дома призрения, становились все более обидными.
— Ну что ж, господа, отнимите у меня приход! — воскликнул старик кюре дрожащим голосом.
— Я все равно не покину этих мест.
Все знают, что сорок восемь лет тому назад я получил в наследство маленький участок земли, который приносит мне восемьсот ливров; на это я и буду жить.
Я ведь, господа, никаких побочных сбережений на своей службе не делаю, и, может быть, потому-то я и не пугаюсь, когда мне грозят, что меня уволят.
Господин де Реналь жил со своей супругой очень дружно, но, не зная, что ответить на ее вопрос, когда она робко повторила:
«А что же дурного может сделать этот парижанин нашим узникам?» — он уже готов был вспылить, как вдруг она вскрикнула.
Ее второй сын вскочил на парапет и побежал по нему, хотя стена эта возвышалась более чем на двадцать футов над виноградником, который тянулся по другую ее сторону.
Боясь, как бы ребенок, испугавшись, не упал, г-жа де Реналь не решалась его окликнуть.
Наконец мальчик, который весь сиял от своего удальства, оглянулся на мать и, увидев, что она побледнела, соскочил с парапета и подбежал к ней.
Его как следует отчитали.
Это маленькое происшествие заставило супругов перевести разговор на другой предмет.
— Я все-таки решил взять к себе этого Сореля, сына лесопильщика, — сказал г-н де Реналь. — Он будет присматривать за детьми, а то они стали что-то уж слишком резвы.
Это молодой богослов, почти что священник; он превосходно знает латынь и сумеет заставить их учиться; кюре говорит, что у него твердый характер.
Я дам ему триста франков жалованья и стол.
У меня были некоторые сомнения насчет его добронравия, — ведь он был любимчиком этого старика лекаря, кавалера ордена Почетного Легиона, который, воспользовавшись предлогом, будто он какой-то родственник Сореля, явился к ним да так и остался жить на их хлебах.
А ведь очень возможно, что этот человек был, в сущности, тайным агентом либералов; он уверял, будто наш горный воздух помогает ему от астмы, но ведь кто его знает?
Он с Бонапартом проделал все итальянские кампании, и говорят, даже когда голосовали за империю, написал «нет».
Этот либерал обучал сына Сореля и оставил ему множество книг, которые привез с собой.
Конечно, мне бы и в голову не пришло взять к детям сына плотника, но как раз накануне этой истории, из-за которой я теперь навсегда поссорился с кюре, он говорил мне, что сын Сореля вот уже три года, как изучает богословие и собирается поступить в семинарию, — значит, он не либерал, а кроме того, он латинист.
— Но тут есть и еще некоторые соображения, — продолжал г-н де Реналь, поглядывая на свою супругу с видом дипломата.
— Господин Вально страх как гордится, что приобрел пару прекрасных нормандок для своего выезда. А вот гувернера у его детей нет.
— Он еще может у нас его перехватить.
— Значит, ты одобряешь мой проект, — подхватил г-н де Реналь, отблагодарив улыбкой свою супругу за прекрасную мысль, которую она только что высказала.
— Так, значит, решено.
— Ах, боже мой, милый друг, как у тебя все скоро решается.
— Потому что я человек с характером, да и наш кюре теперь в этом убедится.
Нечего себя обманывать — мы здесь со всех сторон окружены либералами.
Все эти мануфактурщики мне завидуют, я в этом уверен; двое-трое из них уже пробрались в толстосумы.
Ну так вот, пусть они посмотрят, как дети господина де Реналя идут на прогулку под наблюдением своего гувернера.
Это им внушит кое-что.