А ведь это первый знак того, что господь оставил меня, и теперь я должна быть наказана вдвойне.
Жюльен был глубоко потрясен.
Он видел, что это не лицемерие, не громкие фразы.
«Она в самом деле верит, что своей любовью ко мне она убивает сына, и вместе с тем бедняжка любит меня больше, чем сына.
И — тут уж сомневаться невозможно — я вижу, как ее убивают эти угрызения, — вот подлинно высокое чувство.
Одного не понимаю только, как это я мог внушить ей такую любовь, я, такой бедняк, так плохо воспитанный, такой необразованный и зачастую даже такой грубиян в обращении».
Однажды ночью ребенку стало совсем плохо.
Около двух часов в комнату вошел г-н де Реналь взглянуть на него.
Мальчик, весь красный, метался в жару и не узнал отца.
Внезапно г-жа де Реналь бросилась на колени перед мужем. Жюльен понял, что она способна сейчас все сказать и погубить себя навек.
На счастье, ее странное поведение только рассердило г-на де Реналя.
— Прощай, прощай! — бросил он, направляясь к двери.
— Нет! Выслушай меня! — вскричала она, стоя на коленях и пытаясь удержать его.
— Ты должен узнать правду.
Знай, это я убиваю моего сына.
Я дала ему жизнь, и я же ее отнимаю у него.
Небо наказует меня!
Я согрешила перед господом, я убийца!
Я должна сама предать себя на позор, подвергнуться унижению: быть может, эта жертва умилостивит создателя.
Будь у г-на де Реналя хоть капля воображения, он понял бы все.
— Романтические бредни! — воскликнул он, отстраняя жену, которая пыталась обхватить его колени.
— Вот еще романтические бредни!
Завтра утром, Жюльен, вызовите доктора. — И он отправился к себе спать.
Госпожа де Реналь рухнула на пол, почти теряя сознание: но она судорожно отталкивала Жюльена, бросившегося ей на помощь.
«Вот он, грех прелюбодеяния! — подумал он.
— Возможно ли, чтобы эти мошенники попы были правы? Чтобы эти люди, сплошь погрязшие в грехах, знали, что такое, в сущности, грех?..
Просто непостижимо!»
Прошло минут двадцать после того, как г-н де Реналь ушел из комнаты, и все это время Жюльен видел перед собой женщину, которую он любил, все в той же неподвижной позе, — уткнувшись головой в постельку ребенка, она словно застыла в беспамятстве.
«Вот женщина поистине совершенно исключительная, — думал он. — И пот она сейчас доведена до полного отчаяния только из-за того, что узнала меня.
Время идет час за часом.
А что я могу сделать для нее?
Надо решиться.
Здесь теперь уж дело не во мне.
Что мне до людей и их пошлых кривляний?
Но что же я могу сделать для нее?
Бросить ее?..
Но ведь она останется тогда одна-одинешенька со своим ужасным горем.
От этого ее истукана-мужа больше вреда, чем пользы.
Он ее еще как-нибудь заденет по своей грубости.
Она с ума может сойти, в окошко выброситься!
Если я оставлю ее, перестану ее сторожить, она ему откроется во всем. И как за него поручиться? Вдруг он, невзирая на будущее наследство, поднимет грязный скандал.
Да она способна — господи боже! — во всем признаться этому негодяю, аббату Малону! И так он под предлогом того, что здесь болен шестилетний ребенок, не вылезал из их дома, и, разумеется, неспроста.
Она в таком отчаянии, в таком страхе перед богом, что уже забыла, что он за человек, — сейчас он для нее только служитель божий».
— Уйди отсюда, — внезапно произнесла г-жа де Реналь, открывая глаза.
— Ах, тысячу раз я отдал бы жизнь мою, чтобы хоть узнать, как тебе можно помочь! — отвечал он.
Никогда я так не любил тебя, ангел мой, или, вернее, только сейчас начинаю я обожать тебя так, как должно.
Что будет со мной вдали от тебя, да еще когда я все время буду думать, что ты из-за меня несчастна!
Но что говорить о моих мучениях!
Да, я уеду, уеду, любовь моя.
Но ведь стоит мне только тебя покинуть, стоит мне только перестать оберегать тебя, непрестанно стоять меж тобой и твоим мужем, ты ему все расскажешь — и тогда ты погибла.