И я это наверное знаю, потому что мне страшно, — да и кому бы не было страшно, когда видишь перед собой ад? Но я, в сущности, даже не раскаиваюсь.
Я бы опять совершила этот грех, если бы все снова вернулось.
Только бог не покарал бы меня на этом свете, через моих детей, — и это уже будет много больше, чем я заслуживаю.
Но ты-то, по крайней мере, ты, мой Жюльен, — восклицала она в иные минуты, — ты счастлив, скажи мне?!
Чувствуешь ты, как я тебя люблю?»
Недоверчивость и болезненная гордость Жюльена, которому именно и нужна была такая самоотверженная любовь, не могли устоять перед этим великим самопожертвованием, проявлявшимся столь очевидно чуть ли не каждую минуту.
Он боготворил теперь г-жу де Реналь.
«Пусть она знатная дама, а я сын простого мастерового — она любит меня… Нет, я для нее не какой-нибудь лакей, которого взяли в любовники».
Избавившись от этого страха, Жюльен обрел способность испытывать все безумства любви, все ее мучительные сомнения.
— Друг мой! — говорила она ему, видя, что он вдруг начинает сомневаться в ее любви. — Пусть я, по крайней мере, хоть дам тебе счастье в те немногие часы, которые нам осталось провести вместе.
Будем спешить, милый, быть может, завтра мне уже больше не суждено быть твоей.
Если небо покарает меня в моих детях, тогда уж все равно, — как бы я ни старалась жить только для того, чтобы любить тебя, не думая о том, что мой грех убивает их, — я все равно не смогу, сойду с ума.
Ах, если бы я только могла взять на себя еще и твою вину, так же вот самоотверженно, как ты тогда хотел взять на себя эту ужасную горячку бедного Станислава.
Этот резкий душевный перелом совершенно изменил и самое чувство Жюльена к его возлюбленной.
Теперь уже любовь его не была только восхищением ее красотой, гордостью обладания.
Отныне счастье их стало гораздо более возвышенным, а пламя, снедавшее их, запылало еще сильнее.
Их словно охватывало какое-то безумие.
Со стороны, пожалуй, могло бы показаться, что счастье их стало полнее, но они теперь утратили ту сладостную безмятежность, то безоблачное блаженство и легкую радость первых дней своей любви, когда все опасения г-жи де Реналь сводились к одному: достаточно ли сильно любит ее Жюльен?
Теперь же счастье их нередко напоминало преступление.
В самые счастливые и, казалось бы, самые безмятежные минуты г-жа де Реналь вдруг вскрикивала:
— Боже мой! Вот он, ад, я вижу его! — и судорожно стискивала руку Жюльена.
— Ах, какие чудовищные пытки!
Но я заслужила их!
— И она сжимала его в своих объятиях и замирала, прильнув к нему, словно плющ к стене.
Тщетно Жюльен пытался успокоить ее смятенную душу.
Она хватала его руку, осыпала ее поцелуями, а через минуту снова погружалась в мрачное оцепенение.
— Ад, — говорила она, — ад — ведь это было бы милостью для меня: значит, мне было бы даровано еще несколько дней на земле, с ним… Но ад в этой жизни, смерть детей моих.
И, однако, быть может, этой ценой мой грех был бы искуплен… О боже великий, не даждь мне прощения такой страшной ценой!
Эти несчастные дети, да разве они повинны перед тобой!
Я, одна я виновна!
Я согрешила: я люблю человека, который не муж мне.
Бывали минуты, когда Жюльену казалось, что г-жа де Реналь как будто успокаивается.
Она старалась взять себя в руки, не отравлять жизнь тому, кого она так любила.
В этих чередованиях любви, угрызений совести и наслаждения время для них пролетало, как молния.
Жюльен совершенно утратил привычку размышлять.
Как-то раз горничная Элиза отправилась в Верьер, — у нее была тяжба в суде.
Она встретила г-на Вально и из разговора с ним обнаружила, что он страшно сердит на Жюльена.
Она теперь ненавидела гувернера и частенько судачила о нем с г-ном Вально.
— Вы ведь меня погубите, сударь, коли я вам всю правду расскажу… — сказала она г-ну Вально.
— Хозяева всегда друг за дружку стоят, как всерьез до дела дойдет… А прислуга, если в чем проболтается, так ей ни за что не простят…
После этого весьма обыденного вступления, которое нетерпеливое любопытство г-на Вально постаралось насколько возможно сократить, он услышал от нее вещи, весьма обидные для его самолюбия.
Эта женщина, самая блестящая женщина во всей округе, которую он в течение целых шести лет окружал таким вниманием, — это, к сожалению, происходило у всех на виду и было всем отлично известно, — эта гордячка, которая столько раз заставляла его краснеть своим презрительным обращением, — и что же… оказывается, она взяла себе в любовники этого подмастерья, пожалованного в гувернеры!
Мало того, в довершение этой нестерпимой обиды, нанесенной господину директору дома призрения, г-жа де Реналь, оказывается, обожала своего любовника.
— Сказать правду, — тяжко вздохнув, добавила горничная, — господин Жюльен вовсе даже и не домогался этого; он и с нашей госпожой так же холодно держится, как со всеми.
Только в Вержи Элиза убедилась в этом окончательно, но, по ее мнению, эта история тянется уже давно.
— И вот из-за этого-то, конечно, — прибавила она с горечью, — он тогда и отказался на мне жениться.
А я-то, дура, пошла еще к госпоже де Реналь посоветоваться, просила ее поговорить с гувернером!
В тот же вечер г-н де Реналь получил из города вместе со своей газетой пространное анонимное письмо, в котором ему весьма подробно сообщали о том, что происходит у него в доме.
Жюльен заметил, как г-н де Реналь, читая это письмо, написанное на голубоватой бумаге, внезапно побелел, и после этого Жюльен несколько раз ловил на себе его свирепые взгляды.
Весь вечер господин мэр был явно чем-то расстроен; тщетно Жюльен пытался подольститься к нему, расспрашивая его о генеалогии самых знатных бургундских семей. ?