Вот уж этого мой муж никогда не допустит.
Ну, а если он все-таки решится — что ж делать! Во всяком случае, ты будешь жить в Верьере, мы сможем иногда с тобой видеться, — дети тебя так любят, они непременно будут проситься к тебе.
Боже мой, я чувствую, что я даже детей моих люблю еще больше за то, что они тебя любят. Какой грех!
Господи, чем только все это может кончиться!..
Я совсем голову потеряла.
Ну, в общем, ты понимаешь, как тебе надо себя вести: будь кротким, вежливым; пожалуйста, не выказывай им презрения, этим грубиянам, — на коленях тебя умоляю, ведь от них зависит наша с тобой судьба.
Можешь быть совершенно уверен, что мой муж, безусловно, сочтет нужным держаться с тобой именно так, как это предпишет ему общественное мнение.
Ты же и смастеришь мне анонимное письмо; вооружись терпением и ножницами. Вырежи из книги слова, которые я тебе напишу в конце, и наклей их поаккуратней на листик голубоватой бумаги, который я тебе посылаю, — эту бумагу мне подарил господин Вально.
Опасайся обыска у себя в комнате и поэтому сожги книгу, из которой будешь вырезать.
Если не найдешь целиком тех слов, которые нужны, не поленись составить их сам по буквам.
Чтобы тебя не затруднять, я сочинила совсем коротенькое анонимное письмо. Ах, если ты больше меня не любишь, каким несносно длинным покажется тебе мое письмо!»
АНОНИМНОЕ ПИСЬМО
«Сударыня,
Все ваши похождения известны, а лица, заинтересованные в том, чтобы положить им конец, предупреждены.
Руководясь добрыми чувствами к вам, которые у меня еще не совсем пропали, предлагаю вам раз навсегда порвать с этим мальчишкой.
Если вы настолько благоразумны, что последуете этому совету, ваш муж будет думать, что уведомление, которое он получил, лживо, и его так и оставят в этом заблуждении: знайте, тайна ваша в моих руках; трепещите, несчастная! Настал час, когда вы должны будете склониться перед моей волей.
Как только ты наклеишь все слова этого письма (узнаешь в нем манеру выражаться господина директора?), сейчас же выходи в сад, — я тебя встречу.
Я пойду в деревню и вернусь с убитым видом; ах, я и в самом деле чувствую себя убитой.
Боже мой!
Подумать, на что я решаюсь, — и все это только из-за того, что тебе показалось, будто он получил анонимное письмо.
Так вот я с изменившимся лицом отдам мужу это самое письмо, врученное мне якобы каким-то незнакомцем.
А ты ступай гулять с детьми по дороге в большой лес и не возвращайся до обеда.
С верхнего утеса тебе будет видна наша голубятня.
Если все кончится благополучно, я вывешу там белый платочек, а в противном случае там ничего не будет.
Ну, а ты-то сам, неблагодарный, неужели сердце не подскажет тебе какой-нибудь способ, до того как ты уйдешь на прогулку, сказать мне, что ты любишь меня?
Ах, что бы ни случилось, в одном ты можешь быть совершенно уверен: я дня не проживу, если нам придется расстаться навеки.
Ах, скверная я мать! Но только зачем я пишу эти пустые слова, милый Жюльен?
Я совсем не чувствую этого, я ни о ком, кроме тебя, не могу думать, я только затем их и написала, чтобы ты не бранил меня. Сейчас, в такую минуту, когда я думаю, что могу тебя потерять, к чему притворяться?
Да, пусть уж лучше я покажусь тебе чудовищем, чем мне лгать перед человеком, которого я обожаю.
Я и так слишком уж много обманывала в своей жизни.
Ну, все равно, так и быть, я тебя прощаю, если ты меня больше не любишь.
Мне даже некогда перечесть это письмо.
А сказать по правде, какой это пустяк, если бы мне пришлось заплатить жизнью за те блаженные дни, которые я провела в твоих объятиях.
Ты знаешь, что они мне обойдутся много дороже». ?
XXI
ДИАЛОГ С ГОСПОДИНОМ
Alas, our frailty is the cause, not we,
For such as we are made of, such we be. «Twelfth Night»
В течение целого часа Жюльен с совершенно ребяческим удовольствием подбирал и наклеивал слова.
Выйдя из комнаты, он сразу же встретил своих воспитанников с матерью; она так просто и решительно взяла письмо у него из рук, что это спокойствие даже испугало его.
— А клей совсем высох? — спросила она.
«И это та самая женщина, которая с ума сходила от угрызений совести! — подумал он.
— Что она такое затеяла?»
Спросить ее об этом казалось ему унизительным для его гордости, но, кажется, никогда в жизни он так не восхищался ею.
— Если это кончится плохо, — все с тем же невозмутимым хладнокровием добавила она, — у меня отнимут все.
Закопайте этот ящичек где-нибудь там, на горе.
Может быть, придет день, и это будет все, что у меня останется.
И она передала ему хрустальный ларчик в красном сафьяновом футляре, наполненный драгоценностями — золотыми и бриллиантовыми украшениями.
— Идите теперь, — сказала она ему.
Она поцеловала детей, а младшего — даже два раза.