Жюльен стоял как каменный.
Она удалилась быстрым шагом, даже не взглянув на него.
Существование г-на де Реналя с той минуты, как он распечатал анонимное письмо, стало поистине невыносимым.
Никогда еще он не был так потрясен, за исключением одного раза в жизни, в 1816 году, когда ему чуть было не пришлось драться на дуэли; и надо отдать ему справедливость, даже перспектива получить пулю в лоб расстраивала его много меньше.
«Почерк как будто женский, — думал он.
— А если так, кто же из женщин мог это написать?»
Он припоминал всех знакомых ему дам в Верьере и ни на одной из них не мог остановиться в своих подозрениях.
«Может быть, письмо сочинил мужчина, и оно написано под диктовку?
Но кто же этот мужчина?»
И он опять терялся в догадках; конечно, завистников у него много, и большинство знакомых ненавидит его.
«Надо пойти потолковать с женой!» — подумал он по привычке и уже совсем было поднялся с кресла, в котором сидел.
Но едва он приподнялся, как тут же хлопнул себя рукой по лбу: «Ах, боже мой! — вырвалось у него — Ведь как раз ей-то я сейчас и не должен доверять.
Теперь она враг мой!» И от досады и злости слезы брызнули у него из глаз.
Справедливо пожиная плоды своей сердечной сухости — а в ней-то, собственно, и заключается вся провинциальная мудрость, — г-н де Реналь из всех людей на свете больше всего опасался сейчас двух своих самых близких друзей.
«Есть ли у меня, кроме них, еще хотя бы человек десять друзей? — думал он и перебирал их всех одного за другим, стараясь представить себе, на какую долю сочувствия он мог бы рассчитывать у каждого из них.
— Всем, всем, — с яростью вскричал он, — эта отвратительная история, которая случилась со мной, доставит величайшее удовольствие!»
К счастью — и не без основания, — он считал, что все ему завидуют.
Мало того, что он только что превосходно отделал свой роскошный городской дом, ныне навеки осчастливленный посещением короля, который соизволил провести ночь под его кровом, — он очень недурно подновил и свой замок в Вержи.
Весь фасад побелили заново, а у окон появились прекрасные зеленые ставни.
Он на минуту утешился, вспомнив это великолепие.
В самом деле, замок его был виден теперь за три-четыре лье, к великому ущербу других загородных домов или так называемых «замков», находившихся по соседству, которые так и остались в своем скромном обличье, посеревшем от времени.
Господин де Реналь мог рассчитывать на сочувствие и слезы лишь одного из своих друзей — приходского церковного старосты, но это был кретин, способный прослезиться из-за чего угодно.
Это был единственный человек, на которого он мог положиться.
«Какое несчастье может сравниться с моим? — воскликнул он в бешенстве.
— Такое одиночество!»
«Да может ли это статься? — вопрошал себя этот поистине жалкий человек.
— Может ли статься, чтобы в моем несчастье у меня даже не было человека, с которым я мог бы посоветоваться? Мой рассудок отказывается мне помочь, я чувствую это.
Ах, Фалькоз, ах, Дюкро!» — вскричал он с горечью.
Это были друзья его детства, которых он оттолкнул от себя своим высокомерием в 1814 году.
Они с юных лет привыкли держаться с ним на равной ноге, а тут ему вдруг вздумалось переменить с ними тон, ибо это были незнатные люди.
Один из них, Фалькоз, человек умный и сердечный, бумаготорговец из Верьера, купил типографию в главном городе департамента и открыл там газету.
Конгрегация решила разорить его: газету его запретили, а патент на типографию отобрали.
В этих плачевных обстоятельствах он решился написать г-ну де Реналю, впервые за десять лет.
Мэр Верьера счел нужным ответить наподобие древнего римлянина:
«Если бы министр короля удостоил меня чести поинтересоваться моим мнением, я бы ответил ему: беспощадно уничтожайте всех провинциальных печатников, а на типографское дело введите монополию, как на табак».
Это письмо близкому другу, которое в свое время привело в восторг весь Верьер, г-н де Реналь вспоминал теперь с ужасом.
«Кто бы мог сказать, что я, с моим положением, с моим состоянием, с моими орденами, когда-нибудь пожалею об этом!»
И вот в таких-то приступах ярости, то против самого себя, то против всего, что окружало его, он провел эту ужасную ночь; к счастью, однако, ему не пришло в голову попытаться выследить свою жену.
«Я привык к Луизе, — говорил он себе. — Она знает все мои дела.
Будь у меня завтра возможность снова жениться, мне не найти женщины, которая заменила бы мне ее».
И он пытался утешиться мыслью, что жена его невинна: это не ставило его в необходимость проявить твердость характера и было для него удобнее всего; в конце концов мало ли было на свете женщин, которые стали жертвою клеветы?
«Но как же это! — вдруг завопил он и судорожно заметался по комнате. — Да что я, совсем уж полное ничтожество, проходимец какой-нибудь? Как могу я допустить, чтобы она издевалась надо мной со своим любовником?
Ведь так можно довести до того, что весь Верьер будет потешаться над моим мягкосердечием.
Чего только не рассказывали о Шармье (известный по всему краю супруг, которого жена обманывала на глазах у всех)?
Стоит только произнести его имя, и уж у всех улыбка на губах.
Он хороший адвокат, но кто же вспоминает о том, какой он мастер говорить?
А-а, говорят они, Шармье?
Тот самый Шармье де Бернар — так его и прозвали по имени человека, который его опозорил».
«Слава богу, — говорил он себе через несколько минут, — слава богу, что у меня нет дочери, а значит, как бы я ни наказал мать, это не отразится на судьбе детей, — я могу поймать этого подлого малого с моей женой и убить их обоих, и тогда уже это будет трагическая история, над которой никто не будет потешаться».
Эта идея ему понравилась, и он стал тщательно обдумывать все подробности.