Они не слыхали, как кричал отец.
Он подошел к сараю, но, войдя туда, не нашел Жюльена на том месте возле пилы, где ему следовало быть.
Он обнаружил его не сразу, пятью-шестью футами повыше.
Жюльен сидел верхом на стропилах и, вместо того чтобы внимательно наблюдать за ходом пилы, читал книжку.
Ничего более ненавистного для старика Сореля быть не могло; он бы, пожалуй, даже простил Жюльену его щуплое сложение, мало пригодное для физической работы и столь не похожее на рослые фигуры старших сыновей, но эта страсть к чтению была ему отвратительна: сам он читать не умел.
Он окликнул Жюльена два или три раза без всякого успеха.
Внимание юноши было целиком поглощено книгой, и это, пожалуй, гораздо больше, чем шум пилы, помешало ему услышать громовой голос отца.
Тогда старик, несмотря на свои годы, проворно вскочил на бревно, лежавшее под пилой, а оттуда на поперечную балку, поддерживавшую кровлю.
Мощный удар вышиб книгу из рук Жюльена, и она упала в ручей; второй такой же сильный удар обрушился Жюльену на голову — он потерял равновесие и полетел бы с высоты двенадцати — пятнадцати футов под самые рычаги машины, которые размололи бы его на куски, если бы отец не поймал его левой рукой на лету.
— Ах, дармоед, ты вот так и будешь читать свои окаянные книжонки вместо того, чтобы за пилой смотреть?
Вечером можешь читать, когда пойдешь небо коптить к кюре, — там и читай сколько влезет.
Оглушенный ударом и весь в крови, Жюльен все-таки пошел на указанное место около пилы.
Слезы навернулись у него на глаза — не столько от боли, сколько от огорчения из-за погибшей книжки, которую он страстно любил.
— Спускайся, скотина, мне надо с тобой потолковать. Грохот машины опять помешал Жюльену расслышать отцовский приказ.
А отец, уже стоявший внизу не желая утруждать себя и снова карабкаться наверх, схватил длинную жердь, которой сшибали орехи, и ударил ею сына по плечу.
Едва Жюльен соскочил наземь, как старик Сорель хлопнул его по спине и, грубо подталкивая, погнал к дому.
«Бог знает, что он теперь со мной сделает», — думал юноша.
И украдкой он горестно поглядел на ручей, куда упала его книга, — это была его самая любимая книга: «Мемориал Святой Елены».
Щеки у него пылали; он шел, не поднимая глаз.
Это был невысокий юноша лет восемнадцати или девятнадцати, довольно хрупкий на вид, с неправильными, но тонкими чертами лица и точеным, с горбинкой носом.
Большие черные глаза, которые в минуты спокойствия сверкали мыслью и огнем, сейчас горели самой лютой ненавистью.
Темно-каштановые волосы росли так низко, что почти закрывали лоб, и от этого, когда он сердился, лицо казалось очень злым.
Среди бесчисленных разновидностей человеческих лиц вряд ли можно найти еще одно такое лицо, которое отличалось бы столь поразительным своеобразием.
Стройный и гибкий стан юноши говорил скорее о ловкости, чем о силе.
С самых ранних лет его необыкновенно задумчивый вид и чрезвычайная бледность наводили отца на мысль, что сын его не жилец на белом свете, а если и выживет, то будет только обузой для семьи.
Все домашние презирали его, и он ненавидел своих братьев и отца; в воскресных играх на городской площади он неизменно оказывался в числе побитых.
Однако за последний год его красивое лицо стало привлекать сочувственное внимание кое-кого из юных девиц.
Все относились к нему с презрением, как к слабому существу, и Жюльен привязался всем сердцем к старику полковому лекарю, который однажды осмелился высказать свое мнение господину мэру относительно платанов.
Этот отставной лекарь откупал иногда Жюльена у папаши Сореля на целый день и обучал его латыни и истории, то есть тому, что сам знал из истории, а это были итальянские походы 1796 года.
Умирая, он завещал мальчику свой крест Почетного Легиона, остатки маленькой пенсии и тридцать — сорок томов книг, из коих самая драгоценная только что нырнула в городской ручей, изменивший свое русло благодаря связям г-на мэра.
Едва переступив порог дома, Жюльен почувствовал на своем плече могучую руку отца; он задрожал, ожидая, что на него вот-вот посыплются удары.
— Отвечай мне да не смей врать! — раздался у самого уха грубый крестьянский голос, и мощная рука повернула его кругом, как детская ручонка поворачивает оловянного солдатика.
Большие, черные, полные слез глаза Жюльена встретились с пронизывающими серыми глазами старого плотника, которые словно старались заглянуть ему в самую душу. ?
V
СДЕЛКА
Cunctando restituit rem. Ennius
— Отвечай мне, проклятый книгочей, да не смей врать, хоть ты без этого и не можешь, откуда ты знаешь госпожу де Реналь?
Когда это ты успел с ней разговориться?
— Я никогда с ней не разговаривал, — ответил Жюльен.
— Если я когда и видел эту даму, так только в церкви.
— Так, значит, ты на нее глазел, дерзкая тварь?
— Никогда. Вы знаете, что в церкви я никого, кроме бога, не вижу, — добавил Жюльен, прикидываясь святошей в надежде на то, что это спасет его от побоев.
— Нет, тут что-то да есть, — промолвил хитрый старик и на минуту умолк.
— Но из тебя разве что выудишь, подлый ты ханжа?
Ну, как бы там ни было, а я от тебя избавлюсь, и моей пиле это только на пользу пойдет.
Как-то уж ты сумел обойти господина кюре или кого там другого, что они тебе отхлопотали недурное местечко.
Поди собери свой скарб, и я тебя отведу к господину де Реналю. Ты у него воспитателем будешь, при детях.
— А что я за это буду получать?
— Стол, одежду и триста франков жалованья.
— Я не хочу быть лакеем.