Г-н Вально, щедрый, как все воры, блестяще показал себя во время последних сборов доброхотных даяний в пользу братства св. Иосифа, в пользу конгрегации Пресвятой девы, конгрегации Святого причастия и т. п., и т. п.
Имя г-на де Реналя в списке местных помещиков, ловко составленном братьями-сборщиками в порядке размера даяний, не раз значилось на самом последнем месте.
Тщетно оправдывался он тем, будто у него нет доходов.
Святые отцы такими вещами не шутят. ?
XXIII
ОГОРЧЕНИЯ ЧИНОВНИКА
Il piacere di alzar la testa tutto l’anno e ben pagato dd certi quarti d'ora che bisogna passar Castf
Но предоставим этому человеку возиться с его жалкими опасениями; кто же виноват, что он взял к себе в дом мужественного, благородного человека, когда ему требовалась лакейская душонка?
Кто виноват, что он не умеет выбирать своих слуг?
Так уж оно заведено в XIX веке: если некая могущественная, знатная особа сталкивается с мужественным человеком, она либо убивает его, либо отправляет в изгнание, в тюрьму, или подвергает таким унижениям, что тот ничего умнее придумать не может, как умереть от горя.
Случайно здесь вышло так, что страдания пока что достаются не на долю мужественного человека.
В том-то и все несчастье маленьких французских городков, а также и выборных правительственных органов, как, например, скажем, в Нью-Йорке, что нет никакой возможности забыть о том, что в мире существуют личности, подобные г-ну де Реналю.
В городке, где всего двадцать тысяч жителей, именно эти-то люди и создают общественное мнение, а общественное мнение в стране, которой дана хартия, — это поистине нечто страшное.
Человек с благородной, отважной душой, казалось бы, мог стать вашим другом, но он живет от вас на расстоянии сотни лье и судит о вас по тому, как относится к вам общественное мнение вашего городка, а оно создается глупцами, которым выпало счастье родиться знатными, богатыми и умеренными.
Горе тому, кто от них отличается!
Сразу же после обеда все семейство уехало в Вержи, но уже через два дня Жюльен снова увидел их всех в Верьере.
Не прошло и часа после их приезда, как он, к своему крайнему удивлению, заметил, что г-жа де Реналь что-то от него скрывает.
Едва он входил в комнату, как она сразу обрывала разговор с мужем и словно дожидалась, чтобы он ушел Жюльен тотчас же позаботился, чтобы это больше не повторялось.
Он сразу стал держаться холодно и сдержанно; г-жа де Реналь заметила это, но не стала доискиваться причины.
«Уж не собирается ли она найти мне преемника? — подумал Жюльен.
— А ведь еще только позавчера как она была нежна со мной! Но, говорят, знатные дамы всегда так поступают.
Это как у королей: никогда они не бывают так милостивы к своему министру, как в тот день, когда он, вернувшись домой, находит у себя указ о своей опале».
Жюльен заметил, что в этих разговорах, которые так резко обрывались при его появлении, постоянно упоминалось об одном большом доме, принадлежащем городу Верьеру; это был старый, но удобный и просторный дом, который стоял как раз напротив церкви, на самом бойком торговом месте.
«Но какая может быть связь, — размышлял Жюльен, — между этим домом и новым любовником?»
И он в огорчении повторял про себя прелестную песенку Франциска I, которая для него была новинкой, ибо не прошло еще месяца, как он узнал ее от г-жи де Реналь. А какими клятвами, какими ласками опровергалась тогда каждая строчка этой песенки:
Красотки лицемерят.
Безумен, кто им верит.
Господин де Реналь отправился на почтовых в Безансон.
Поездка эта, по-видимому, была решена в каких-нибудь два часа; у мэра был чрезвычайно озабоченный вид.
Вернувшись, он швырнул на стол толстый сверток в серой бумажной обертке.
— Вот она, эта дурацкая история, — пробурчал он жене.
Через час Жюльен увидал, как человек, расклеивавший объявления, пришел и унес с собой этот огромный сверток; он тотчас же бросился за этим человеком.
«Вот я сейчас узнаю, в чем секрет, на первом же углу».
Он стоял и с нетерпением ждал, пока наклейщик намазывал своей толстой кистью оборотную сторону объявления.
Едва только он наклеил его на стену, как Жюльен, сгоравший от любопытства, увидел чрезвычайно подробное объявление в сдаче внаем с публичных тортов того самого старого дома, о кагором так часто упоминалось в разговорах г-на де Реналя с женой.
Торги были назначены на завтра в два часа, в зале городской ратуши. Присуждение объявлялось действительным с того момента, когда погаснет третья свечка.
Жюльен был ужасно разочарован, но все же ему показалось странным, что объявление вывешивают накануне торгов.
Как же об этом успеют узнать все желающие принять в них участке?
А впрочем, это объявление, помеченное истекшим числом двухнедельной давности, хоть он и прочел его от первого до последнего слова трижды, в разных местах, ровно ничего ему не объяснило.
Он отправился взглянуть, что это за дом.
Привратник, не заметив его, с таинственным видом пояснял соседу.
— Э, что там! Напрасно стараться… Господин Малон обещал ему, что он получит его за триста франков. Мэр вздумал было артачиться, — так его сейчас же в епископат вытребовали, к старшему викарию де Фрилеру.
Появление Жюльена, по-видимому, сильно смутило друзей, они больше не промолвили ни слова.
Жюльен не преминул отправиться на торги.
В еле освещенном зале толпилась масса народу, но все както странно приглядывались друг к дружке.
Затем все взоры устремились к столу, где на оловянном блюде Жюльен увидел три маленьких зажженных огарка.
Судебный пристав крикнул:
«Триста франков, господа!»
— Триста франков! Совсем одурели, — тихонько сказал какой-то человек своему соседу.
Жюльен случайно оказался между ними.