«Таково страшное действие уродливого на душу, наделенную любовью к прекрасному».
Человек, который писал за столом, поднял голову; Жюльен заметил это не сразу, но даже и после того, как заметил, он продолжал стоять неподвижно, словно пораженный насмерть устремленным на него страшным взглядом.
Затуманенный взор Жюльена с трудом различал длинное лицо, все покрытое красными пятнами; их не было только на лбу, который выделялся своей мертвенной бледностью.
Между багровыми щеками и белым лбом сверкали маленькие черные глазки, способные устрашить любого храбреца.
Густые, черные, как смоль, волосы гладко облегали этот огромный лоб.
— Подойдите сюда. Вы слышите или нет? — нетерпеливо промолвил, наконец, этот человек.
Жюльен, едва владея ногами, шагнул, раз, другой и, наконец, чуть не падая и побелев, как мел, остановился в трех шагах от маленького столика некрашеного дерева, покрытого четвертушками бумаги.
— Ближе! — произнес человек в сутане.
Жюльен шагнул еще, протянув вперед руку, словно ища, на что бы опереться.
— Имя?
— Жюльен Сорель.
— Вы сильно опоздали, — произнес тот, снова пронизывая его своим страшным взглядом.
Жюльен не мог вынести этого взгляда: вытянув руку, словно пытаясь схватиться за что-то, он тяжело грохнулся на пол.
Человек позвонил в колокольчик; Жюльен не совсем потерял сознание, но он ничего не видел и не мог пошевелиться.
Однако он услыхал приближающиеся шаги.
Его подняли, усадили на креслице некрашеного дерева.
Он услышал, как страшный человек сказал привратнику:
— У него, должно быть, падучая. Этого еще не хватало!
Когда Жюльен смог, наконец, открыть глаза, человек с красным лицом сидел, как прежде, и писал; привратник исчез.
«Надо найти в себе мужество, — сказал себе наш юный герой, — а главное, постараться скрыть то, что я сейчас испытываю (он чувствовал сильнейшую тошноту).
Если со мной что-нибудь случится, они бог знает что обо мне подумают».
Наконец человек перестал писать и покосился на Жюльена.
— Способны вы отвечать на мои вопросы?
— Да, сударь, — с трудом вымолвил Жюльен.
— А! Рад слышать.
Черный человек, привстав, со скрипом выдвинул ящик своего елового стола и стал нетерпеливо шарить в нем, разыскивая что-то.
Наконец он нашел какое-то письмо, медленно уселся и снова впился в Жюльена таким взглядом, будто хотел отнять у него последние остатки жизни.
— Вас рекомендует мне господин Шелан.
Это был лучший приходский священник во всей епархии, человек истинной добродетели и друг мой уж тридцать лет.
— Значит, я имею честь беседовать с господином Пираром? — произнес Жюльен чуть слышно.
Его маленькие глазки засверкали еще сильней, и углы рта сами собой задергались.
Это было очень похоже на пасть тигра, который предвкушает удовольствие пожрать свою добычу.
— Шелан пишет кратко, — промолвил он, словно разговаривая сам с собой, — Intelligent! pauca.
В наше время любое письмо слишком длинно.
Он стал читать вслух:
«Посылаю к вам Жюльена Сореля из нашего прихода, которого я окрестил почти двадцать лет тому назад; он сын богатого плотника, но отец ему ничего не дает.
Жюльен будет отменным трудолюбцем в вертограде господнем.
Память и понятливость — все есть у него, есть и разумение.
Но долговременно ли его призвание?
Искренне ли оно?»
— Искренне? — повторил аббат Пирар удивленным тоном и поглядел на Жюльена; но теперь взгляд аббата был уже не до такой степени лишен всего человеческого.
— Искренне? — снова повторил он, понизив голос и принимаясь читать дальше.
«Прошу у вас стипендии для Жюльена Сореля: он будет достоин ее, если сдаст все необходимые экзамены.
Я обучил его немного теологии, старинной прекрасной теологии Боссюэ, Арно и Флери.
Если такой стипендиат вам не подходит, отошлите его ко мне обратно; директор дома призрения, которого вы хорошо знаете, берет его на восемьсот франков наставником к своим детям.
Душа моя спокойна, благодарение господу.
Начинаю привыкать к постигшему меня тяжкому удару».
Аббат Пирар приостановился, дойдя до подписи, и со вздохом выговорил слово
«Шелан».
— Душа его спокойна, — промолвил он. — Добродетель его заслужила сию награду.