«Ну, вот и доехали, — подумал Жюльен. — Из-за этого я и превратился в дорогого сына».
— Тридцать пять франков, отец мой.
— Записывайте тщательно, на что вы их будете тратить, вам придется давать мне отчет в этом.
Этот мучительный разговор тянулся три часа.
Затем Жюльен позвал привратника.
— Отведите Жюльена Сореля в келью номер сто три, — сказал ему аббат Пирар.
Он предоставил Жюльену отдельное помещение, — такое отличие было великой милостью.
— Отнесите его вещи, — добавил он.
Жюльен опустил глаза и увидал, что его баул лежит прямо перед ним; он глядел на него три часа подряд и не узнавал.
Они пришли в келью N 103; это была крохотная комнатка в восемь квадратных футов в верхнем этаже здания Жюльен заметил, что окно ее выходит на крепостной вал, а за ним виднеется прелестная равнина по ту сторону реки Ду.
«Какой чудесный вид!» — воскликнул Жюльен Но хотя он обращался к самому себе, он плохо понимал, что означают эти слова.
Столько сильных ощущений за то короткое время, что он провел в Безансоне, совершенно обессилили его.
Он сел у окна на единственный деревянный стул, который был в келье, и тотчас же уснул крепким сном.
Он не слыхал, как позвонили к ужину, как позвонил колокол к вечерней молитве; о нем забыли.
Первые лучи солнца разбудили его рано утром; он проснулся и увидал, что спит на полу. ?
XXVI
РОД ЛЮДСКОЙ, ИЛИ О ТОМ, ЧЕГО НЕДОСТАЕТ БОГАЧУ
Я один на белом свете, никому до меня нет дела.
Все, кто на моих глазах добивается успеха, отличаются бесстыдством и жестокосердием, а во мне этого совсем нет.
Они ненавидят меня за мою уступчивую доброту.
Ах, скоро я умру либо от голода, либо от огорчения, из-за того, что люди оказались такими жестокими. Юнг
Он наспех вычистил свою одежду и поспешно сошел вниз; он опоздал.
Надзиратель сделал ему строгий выговор, но Жюльен вместо того, чтобы оправдываться, скрестил руки на груди.
— Peccavi, pater optime (Согрешил, каюсь, отец мой), — ответил он сокрушенным тоном.
Такое начало имело большой успех.
Те из семинаристов, что были похитрее, сразу догадались, что это не новичок в их деле.
Наступила перемена между занятиями, и Жюльен оказался предметом всеобщего любопытства. Но им только и удалось подметить, что он скрытничает и молчит.
Следуя правилам, которые он сам для себя установил, он смотрел на всех своих триста двадцать одного собрата, как на врагов, а самым опасным из всех в его глазах был аббат Пирар.
Прошло несколько дней, и Жюльен должен был выбрать себе духовника. Ему дали список.
«Боже мой! Да за кого они меня принимают? — подумал он.
— Они думают, я не понимаю, что это только церемония?»
И он выбрал аббата Пирара.
Ему и в голову не приходило, что этот поступок оказался для него решающим.
Один семинаристик, совсем желторотый юнец, родом из Верьера, с первого дня объявивший себя его другом, открыл ему, что если бы он выбрал г-на Кастанеда, помощника ректора семинарии, это, пожалуй, было бы более осмотрительно с его стороны.
— Аббат Кастанед — лютый враг господина Пирара, а Пирара подозревают в янсенизме, — добавил семинарист, наклоняясь к самому уху Жюльена.
Все первые шаги нашего героя, вполне уверенного в том, что он действует как нельзя более осторожно, оказались, как и выбор духовника, крайне опрометчивыми.
Введенный в заблуждение той самонадеянностью, которой отличаются люди с воображением, он принимал свои намерения за совершившиеся факты и считал себя непревзойденным лицемером.
Его ослепление доходило до того, что он даже упрекал себя за свои успехи в этом искусстве, к которому прибегают слабые.
«Увы! Это единственное мое оружие! — размышлял он.
— Будь сейчас другое время, я бы зарабатывал свой хлеб делами, которые говорили бы сами за себя перед лицом неприятеля».
Довольный своим поведением, Жюльен осматривался кругом; все здесь, казалось, свидетельствовало о самой высокой добродетели.
Человек десять семинаристов были окружены ореолом святости: подобно святой Терезе или святому Франциску, когда он сподобился обрести свои стигматы на горе Берне в Апеннинах, их посещали видения.
Но это была великая тайна, которую ревностно оберегали их друзья.
А бедные юноши с видениями почти не выходили из лазарета.
Еще можно было, пожалуй, насчитать человек сто, у которых могучая вера сочеталась с неутомимым прилежанием.
Они трудились до того, что едва ноги таскали, но толку получалось немного.
Двое или трое выделялись подлинными дарованиями, среди них — некий Шазель; но Жюльен держался от них в стороне, так же как и они от него.
Остальные из трехсот двадцати одного семинариста были просто темные невежды, вряд ли способные толком объяснить, что означают эти латинские слова, которые они зубрят с утра до вечера.
Почти все это были простые деревенские парни, которым казалось, что зарабатывать себе на хлеб, затвердив несколько слов по-латыни, куда легче, чем копаться в земле.
На основании этих наблюдений Жюльен с первых же дней решил, что он очень быстро добьется успеха.