Вот тут-то Жюльена и осенила мысль, что он может внушить к себе уважение при помощи хорошо известной ему книги де Местра о папе.
Сказать правду, он поразил своих товарищей, но это опять обернулось для него бедой.
Им не понравилось, что он излагает их собственные взгляды лучше их самих.
Г-н Шелан проявил по отношению к Жюльену такую же неосторожность, как и по отношению к самому себе.
Приучив его рассуждать здраво, а не отделываться пустыми словами, он забыл сказать ему, что у человека незначительного такая привычка считается преступлением, ибо всякое здравое рассуждение само по себе оскорбительно.
Таким образом, красноречие Жюльена оказалось для него новым преступлением.
Семинаристы, судача о нем, придумали, наконец, такую кличку, при помощи которой им удалось выразить весь ужас, который он им внушал: они прозвали его Мартином Лютером: вот уж поистине подходит к нему, говорили они, из-за этой его дьявольской логики, которой он так гордится.
Многие из молоденьких семинаристов обладали более свежим цветом лица, чем Жюльен, да, пожалуй, были и посмазливее его; но у него были белые руки, и он не умел скрывать свою привычку к чрезмерной опрятности.
Эта похвальная черта отнюдь не считалась похвальной в унылом доме, куда его забросила судьба.
Грязные деревенские парни, среди которых он жил, немедленно решили, что это у него от распущенных нравов.
Нам не хотелось бы утомлять читателя описанием тысяч невзгод нашего героя.
Так, например, некоторые из семинаристов посильней вздумали было его поколачивать; он вынужден был вооружиться железным циркулем и дал им понять, правда, только знаками, что пустит его в ход.
Ведь для доносчиков знаки далеко не столь веская улика, сколь произнесенное слово. ?
XXVIII
КРЕСТНЫЙ ХОД
Все сердца были взволнованы.
Казалось, бог сошел в эти узкие готические улички, разубранные и густо усыпанные песком благодаря заботливому усердию верующих. Юнг
Как ни старался Жюльен прикидываться дурачком и ничтожеством, он не мог понравиться: слишком уж он ото всех отличался.
«А ведь как-никак, — думал он, — все наши наставники — люди весьма тонкие, и выбирали их из тысяч.
Почему же их не трогает мое смирение?»
Только один, как ему казалось, был обманут его готовностью всему верить и его стараниями строить из себя простачка.
Это был аббат Шас-Бернар, распорядитель всех соборных празднеств, которого вот уж лет пятнадцать как обещали сделать настоятелем; а пока что он вел в семинарии курс духовного красноречия.
Это был один из тех предметов, по которому Жюльен с самого начала, еще во времена своего ослепления, почти всегда был первым.
С этого-то и началось явное благоволение к нему аббата Шаса, частенько после урока он дружески брал Жюльена под руку и прогуливался с ним по саду.
«Чего он от меня хочет?» — думал Жюльен.
Он с удивлением слушал, как аббат часами рассказывал ему о разной церковной утвари и облачениях, которые имеются в соборе.
Одних риз парчовых было семнадцать перемен, не считая траурных.
Большие надежды возлагались на старую советницу де Рюбампре; эта девяностолетняя дама хранила по меньшей мере вот уж лет семьдесят свои свадебные наряды из великолепных лионских шелков, сплошь затканных золотом.
— Вы только вообразите себе, друг мой, — говорил аббат Шас, вдруг останавливаясь и в восхищении закатывая глаза, — они прямо стоймя стоят, эти платья, столько на них золота!..
Так вот, все почтенные люди у нас в Безансоне полагают, что по завещанию госпожи советницы к сокровищам собора прибавится еще десять риз, помимо четырех-пяти праздничных мантий для торжественных празднеств.
А я позволяю себе надеяться и на большее, — добавлял аббат Шас, понижая голос.
— У меня есть некоторые основания полагать, что советница оставит нам еще восемь великолепнейших светильников из золоченого серебра, которые, говорят, были приобретены в Италии бургундским герцогом Карлом Смелым, ибо один из ее предков был его любимым министром.
«И что это он потчует меня всем этим старьем? — удивлялся Жюльен.
— Уже сколько времени тянется вся эта искусная подготовка, а до дела не доходит.
Видно, он мне не доверяет.
Должно быть, он хитрее их всех; у тех через какие-нибудь две недели можно наверняка угадать, куда они клонят.
Оно, впрочем, понятно» его честолюбие страдает уже пятнадцать лет».
Однажды вечером на уроке фехтования Жюльена вызвали к аббату Пирару, Аббат сказал ему.
— Завтра праздник Тела господня. Господин аббат Шас-Бернар нуждается в ваших услугах для убранства собора; извольте идти и повиноваться.
Но тут же аббат Пирар вернул его и соболезнующим тоном добавил:
— Вы сами должны подумать о том, воспользуетесь ли вы этим случаем, чтобы прогуляться по городу.
— Incedo per ignes (Имею тайных врагов), — отвечал Жюльен.
На другой день с раннего утра Жюльен отправился в собор, опустив глаза в землю.
Когда он почувствовал вокруг себя оживление и суету пробуждающегося города, ему стало легче.
Повсюду украшали фасады домов в ожидании крестного хода.
Все то время, которое он провел в семинарии, представилось ему одним мгновением.
Мысли его устремлялись в Вержи да еще к хорошенькой Аманде Бине, которую ведь он мог даже встретить, потому что ее кафе было совсем неподалеку.
Он издали увидал аббата Шас-Бернара, который стоял на паперти своего возлюбленного собора.
Это был толстый мужчина с веселым лицом и открытым взглядом.
Сегодня он весь сиял.