Аббат хотел представить его епископу.
— Вам дурно, дитя мое, — сказал он, видя, что Жюльен весь побелел и почти не в состоянии двигаться.
— Вы сегодня чересчур много трудились.
— Он взял его под руку.
— Идемте, сядьте вот на эту скамеечку кропильщика позади меня, а я вас собой прикрою.
— Они были теперь у самого входа в храм, сбоку от главных дверей.
— Успокойтесь, у нас есть еще впереди добрых двадцать минут, пока появится его высокопреосвященство.
Постарайтесь оправиться, а когда он будет проходить, я вас приподниму — я ведь здоровый, сильный человек, хоть и немолод.
Но когда показался епископ, Жюльен так дрожал, что аббату Шасу пришлось отказаться от мысли представить его.
— Вы особенно этим не огорчайтесь, — сказал он ему, — я еще найду случай.
Вечером аббат велел отнести в часовню семинарии десять фунтов свечей, сэкономленных, как он говорил, стараниями Жюльена, — так проворно он их гасил.
Это было мало похоже на правду.
Бедный малый сам совершенно угас; он ни о чем больше думать не мог после того, как увидел г-жу де Реналь. ?
XXIX
ПЕРВОЕ ПОВЫШЕНИЕ
Он хорошо изучил свой век, хорошо изучил свой округ, и теперь он обеспечен. «Прекюрсер»
Жюльен еще не совсем пришел в себя и продолжал пребывать в состоянии глубокой задумчивости после того случая в соборе, когда однажды утром суровый аббат Пирар позвал его к себе.
— Я только что получил письмо от господина аббата Шас-Бернара, где он всячески вас расхваливает.
Могу сказать, что я более или менее доволен вашим поведением.
Вы чрезвычайно неосторожны и опрометчивы, хотя это сразу и не заметно. И, однако, по сие время сердце у вас доброе и даже великодушное и разум высокий.
В общем, я вижу в вас некую искру, коей не следует пренебрегать.
Пятнадцать лет трудился я здесь, а ныне мне придется покинуть этот дом: преступление мое заключается в том, что я предоставлял семинаристов их свободной воле и не поощрял и не притеснял то тайное общество, о котором вы говорили мне на духу.
Но раньше чем я уеду отсюда, мне хочется что-нибудь для вас сделать.
Я бы позаботился о вас еще два месяца тому назад, ибо вы это заслужили, если бы не донос по поводу найденного у вас адреса Аманды Бине.
Я назначаю вас репетитором по Новому Ветхому завету.
Жюльен, преисполненный благодарности, хотел было броситься на колени, дабы возблагодарить бога, но поддался более искреннему порыву.
Он подошел к аббату Пирару, взял его руку и поднес ее к губам.
— Это еще что такое? — сердито закричал ректор, но глаза Жюльена говорили много больше, чем его жест.
Аббат Пирар глядел на него с изумлением, как смотрит человек, который давным-давно отвык встречать тонкие душевные движения.
Этот долгий взгляд выдал ректора, голос его дрогнул.
— Да, да, дитя мое, я привязался к тебе.
Господь видит, что это случилось помимо моей воли.
Мой долг — быть справедливым и не питать ни к кому ни ненависти, ни любви.
Тяжкая тебе предстоит жизнь. Я вижу в тебе нечто, что претит низким душам.
Зависть и клевета всюду будут преследовать тебя. Куда бы ни забросило тебя провидение, товарищи твои всегда будут ненавидеть тебя, а если даже и будут притворяться друзьями, то только затем, чтобы вернее тебя погубить.
Только одно может тебе помочь: не полагайся ни на кого, кроме бога, который в наказание за твою самонадеянность наделил тебя тем, что неизбежно вызывает к тебе ненависть.
Да будет поведение твое выше всяких упреков — в этом единственное твое спасение.
Если ты неуклонно будешь держаться истины, рано или поздно твои враги будут повержены.
Жюльен так давно не слышал дружеского голоса, что — простим ему эту слабость — он залился слезами.
Аббат Пирар обнял, его и привлек к своей груди; сладостен был этот миг для них обоих.
Жюльен не помнил себя от радости: это было первое повышение, которого он добился, а преимущества, вытекавшие из него, были огромны.
Оценить их может только тот, кто был обречен жить долгие месяцы, ни на минуту не оставаясь наедине с собой, но вечно в тесном соприкосновении с одноклассниками, которые по меньшей мере несносны, а в большинстве случаев невыносимы.
Одни крики их способны довести до исступления чувствительную натуру.
Шумная радость этих досыта накормленных, чисто одетых крестьян только тогда была полной, когда могла дать себе выход, когда им можно было беспрепятственно орать во всю силищу своих здоровенных легких.
Теперь Жюльен обедал один или почти один, примерно на час позже всех остальных.
У него был ключ от сада, и он мог там прогуливаться, когда никого не было.
К своему великому удивлению, Жюльен обнаружил, что его стали меньше ненавидеть, а он-то, наоборот, ожидал, что ненависть семинаристов удвоится.
Теперь они не считали нелепым высокомерием его нежелание вступать в разговор, что было для всех очевидно и создало ему столько врагов. Этим грубым созданиям, среди которых он жил, его замкнутость казалась теперь вполне уместным чувством собственного достоинства.
Ненависть заметно уменьшилась, особенно среди младших семинаристов, отныне его учеников, с которыми он обращался чрезвычайно учтиво.
Мало-помалу у него стали появляться и сторонники, а называть его Мартином Лютером теперь уже считалось непристойной шуткой.