Но к чему перечислять его друзей, его врагов?
Все это гнусно, и тем гнуснее, чем правдивее будет наше изображение.
А между тем ведь это единственные воспитатели нравственности, какие есть у народа: что же с ним будет без них?
Сможет ли когда-нибудь газета заменить попа?
С тех пор как Жюльен получил новое назначение, ректор семинарии явно избегал разговаривать с ним без свидетелей.
Это была с его стороны осторожность, полезная равно как учителю, так и ученику, но прежде всего это было испытание.
Суровый янсенист, аббат Пирар держался непоколебимого правила: если какой-нибудь человек обладает в глазах твоих некоторыми достоинствами, ставь препятствия на пути ко всему, чего он жаждет, к чему стремится.
Если он обладает подлинными достоинствами, он сумеет преодолеть или обойти все препятствия.
Наступила охотничья пора.
Фуке надумал прислать в семинарию от имени родных Жюльена оленя и кабана.
Туши этих зверей положили в коридоре между кухней и трапезной.
Там-то их и увидели семинаристы, когда они шли обедать.
С каким любопытством они разглядывали их!
Кабан, даже и бездыханный, внушал страх младшим ученикам — они осторожно дотрагивались до его клыков.
Целую неделю только и было разговоров, что об этих тушах.
Этот дар, ставивший семью Жюльена в тот слой общества, к которому надлежит относиться с уважением, нанес смертельный удар завистливой ненависти.
Жюльен приобрел право на превосходство, освященное зажиточностью Шазель и другие из наиболее успевающих семинаристов начали заискивать перед ним и чуть ли не пеняли ему, как это он с самого начала не поставил их в известность о достатке своих родителей, позволив им тем самым выказать невольное неуважение к деньгам.
В это время происходил рекрутский набор, но Жюльен в качестве семинариста не подлежал призыву.
Он был глубоко потрясен этим.
— Вот и прошел для меня навсегда этот миг, который двадцать лет назад позволил бы мне вступить на путь героев!»
Как-то раз, прогуливаясь в одиночестве по семинарскому саду, он услышал разговор каменщиков, чинивших ограду:
— Ну вот, пришел и наш черед.
Новый набор объявили!
— Да, когда тот был — что же, в добрый час!
Из каменщика ты офицером делался, а то и генералом, видали такие случаи.
— Теперь, брат, уж не увидишь!
Одна голытьба в солдаты идет.
А тот, у кого в кармане позвякивает, дома остается.
— Кто нищим родился, тот нищим весь век и останется.
— А что это, верно говорят, будто тот помер? — вмешался третий каменщик.
— Это, брат, толстосумы говорят!
Как же, он им нагнал страху!
— Вот ведь какая она разница получается, как дела-то при том шли!
И скажи на милость, его же маршалы его и предали! Родятся же на свет такие изменники!
Этот разговор несколько утешил Жюльена.
Он пошел дальше по дорожке и, вздыхая, говорил про себя:
— Единственный монарх, чью память чтит народ!
Подошло время экзаменов.
Жюльен отвечал блестяще; он видел, что даже Шазель старается показать все свои знания.
В первый день господа экзаменаторы, назначенные небезызвестным старшим викарием де Фрилером, были весьма раздосадованы тем, что им неизменно приходилось выставлять в своем списке на первое или в крайнем случае на второе место этого Жюльена Сореля, о котором им донесли, что он любимчик аббата Пирара.
В семинарии уже держали пари, что Жюльен выйдет на первое место по всем предметам и в главном экзаменационном листе, а значит, ему и достанется почетное право быть приглашенным на обед к его преосвященству епископу.
Но на последнем экзамене, когда он отвечал об отцах церкви, один ловкий экзаменатор, задав ему несколько вопросов о святом Иерониме и его пристрастии к Цицерону, завел речь о Горации, Вергилии и прочих поэтах-язычниках.
Жюльен потихоньку от товарищей выучил наизусть немало стихов этих авторов.
Воодушевленный своим успехом, он забыл о том, где находится, и на повторный вопрос экзаменатора начал с жаром читать и перелагать горациевы оды.
Экзаменатор минут двадцать не мешал ему пребывать в этом ослеплении, а затем, вдруг сразу приняв негодующий вид, стал сурово отчитывать за то, что он даром тратил время на это нечестивое занятие и засорял себе голову бесполезными и греховными идеями.
— Я глупец, сударь, вы правы, — смиренно отвечал ему Жюльен, поняв, наконец, искусный маневр, которым его погубили.
Эта уловка экзаменатора даже и семинаристам показалась подлостью, однако она не помешала тому, что г-н аббат де Фрилер, этот хитрейший человек, который так искусно наладил обширную сеть тайных обществ в Безансоне и чьи донесения в Париж приводили в трепет судей, префекта и даже высшее начальство гарнизонного штаба, изволил сам своей властной рукой поставить против имени Жюльена цифру «198».
Он обрадовался этой возможности причинить неприятность своему врагу янсенисту Пирару.
Вот уже добрых десять лет, как он всеми способами старался столкнуть его с поста ректора семинарии.
Аббат Пирар следовал тем же правилам поведения, которые он преподал Жюльену: он был искренен, благочестив, не занимался интригами и ревностно исполнял свои обязанности. Но господь в гневе своем наделил его желчным темпераментом, а такие натуры глубоко чувствуют обиду и ненависть.