— Держу пари, что вы не сумеете заменить его человеком, который бы его стоил. И чтобы вы знали цену таким людям, я приглашаю его обедать назавтра.
Старший викарий хотел было ввернуть словцо насчет преемника.
Но прелат не был настроен заниматься делами и сказал ему:
— Раньше чем мы позволим прийти другому, давайте посмотрим, как уходит этот.
Позовите ко мне этого семинариста: истина обитает в устах младенцев.
Позвали Жюльена.
«Сейчас я предстану перед двумя инквизиторами», — подумал он.
Никогда еще он не чувствовал в себе такой отваги.
В ту минуту, когда он вошел, два рослых камер-лакея, одетые побогаче самого г-на Вально, раздевали его высокопреосвященство.
Прелат, прежде чем заговорить об аббате Пираре, счел долгом порасспросить Жюльена об его успехах.
Он задал ему несколько вопросов по догматике и был поражен.
Затем он перешел к классикам: к Вергилию, Горацию, к Цицерону.
«Вот эти-то имена и удружили мне, за них-то я и получил сто девяносто восьмой номер, — подумал Жюльен.
— Но теперь уже терять нечего, постараемся блеснуть».
И он действительно блеснул; прелат, который сам был превосходным знатоком классиков, пришел в восторг.
На обеде в префектуре одна молодая девица, пользовавшаяся заслуженной известностью, читала поэму о Магдалине.
Епископу хотелось поговорить о литературе, и он вскоре забыл и об аббате Пираре и о всех своих делах, увлекшись разговором с семинаристом на тему о том, был ли Горации богат или беден.
Прелат цитировал кое-какие оды, но память иной раз изменяла ему, и когда тот запинался, Жюльен с самым скромным видом подхватывал стих и читал дальше до конца. Епископа в особенности поражало то, что Жюльен при этом не выходил из тона беседы и произносил двадцать или тридцать латинских стихов так непринужденно, как если бы он рассказывал о том, что делается в семинарии.
Они долго говорили о Вергилии В конце концов прелат не мог отказать себе в удовольствии похвалить юного семинариста.
— Вы преуспели в науках как нельзя лучше.
— Ваше высокопреосвященство, — отвечал ему Жюльен, — ваша семинария может представить вам сто девяносто семь учеников, далеко не столь недостойных вашей высокой похвалы.
— Как это так? — спросил прелат, удивленный такой цифрой.
— Я могу подтвердить официальным свидетельством то, что я имел честь доложить вашему высокопреосвященству.
На семинарских экзаменах за этот год я как раз отвечал по тем самым предметам, которые снискали мне сейчас одобрение вашего высокопреосвященства, и я получил сто девяносто восьмой номер.
— А! Так это любимчик аббата Пирара! — воскликнул епископ, смеясь и поглядывая на г-на де Фрилера.
— Мы должны были ожидать чего-нибудь в этом роде.
Однако это честная война.
Не правда ли, друг мой, — добавил он, обращаясь к Жюльену, — вас разбудили, чтобы послать сюда?
— Да, ваше высокопреосвященство.
Я ни разу не выходил один из семинарии, за исключением того случая, когда меня послали помочь господину аббату Шас-Бернару украсить собор в день праздника тела господня.
— Optime, — промолвил епископ.
— Так это вы, значит, проявили такую храбрость, водрузив султаны над балдахином?
Я каждый год смотрю на них с содроганием и всегда боюсь, как бы они мне не стоили жизни человеческой.
Друг мой, вы далеко пойдете. Однако я не хочу прерывать вашу карьеру, которая, несомненно, будет блестящей, и уморить вас голодной смертью.
И епископ распорядился подать бисквиты и графин малаги, которым Жюльен отдал должное, а еще больше аббат де Фрилер, ибо он знал, что епископу доставляет удовольствие, когда люди едят весело и с аппетитом.
Прелат, все более и более довольный так удачно сложившимся вечером, попробовал было заговорить с Жюльеном об истории церкви.
Он тотчас же заметил, что Жюльен его не понимает.
Он перешел к состоянию нравов римской империи эпохи Константина.
Конец язычества отличался тем же духом беспокойства и сомнений, который в XIX веке угнетает многие разочарованные и скучающие умы.
Епископ обнаружил, что Жюльен даже и не слыхал имени Тацита.
Когда он выразил свое удивление по этому поводу, Жюльен простодушно ответил, что этого автора у них в семинарской библиотеке нет.
— Ах, вот как! Я очень рад это слышать, — весело сказал епископ.
— Вы меня выводите из затруднения: вот уж минут десять я стараюсь придумать, как бы мне вас отблагодарить за приятный вечер, который вы мне сегодня доставили, и, главное, так неожиданно.
Вот уж я никак не ожидал встретить ученого в воспитаннике моей семинарии.
Хоть это будет и не совсем канонический дар, но я хочу подарить вам Тацита.
Прелат велел принести восемь томов в превосходных переплетах и пожелал сделать собственноручно на титуле первого тома любезную дарственную надпись на латинском языке — поощрение Жюльену Сорелю.
Епископ имел слабость гордиться своим тонким знанием латыни.
На прощание он сказал Жюльену серьезным тоном, который резко отличался от тона всего разговора.
— Молодой человек, если вы будете благоразумны, вы со временем получите лучший приход в моей епархии, и не за сто лье от моего епископского дворца; но надо быть благоразумным.
Пробило полночь, когда Жюльен в сильном недоумении вышел из епископского подворья, нагруженный томами Тацита.