Это уж просто смешно».
Низкие души, ослепленные любовью к деньгам, неспособны были понять, что только в своем высоком чистосердечии аббат Пирар черпал силы, необходимые ему для того, чтобы в течение шести лет одному, безо всякой поддержки, вести борьбу против Марии Алакок, против «Сердца Иисусова», против иезуитов и против своего епископа. ?
XXX
ЧЕСТОЛЮБЕЦ
Единственный благородный титул — это титул герцога, маркиз — в этом есть что-то смешное; но стоит только произнести герцог, все невольно оборачиваются. «Эдинбургское обозрение»
Аббат был поражен истинно аристократической внешностью и почти веселым тоном маркиза. Впрочем, будущий министр принял его без всех церемонных любезностей большого вельможи, с виду чрезвычайно учтивых, но на деле оскорбительных для того, кто их понимает.
Это было бы пустой тратой времени, а маркиз играл достаточно видную роль в серьезных делах, чтобы терять время попусту.
Вот уже полгода, как он вел крупную интригу, которая должна была заставить короля и страну согласиться на некий определенный состав кабинета, который в благодарность за это должен был поднести ему герцогский титул.
В течение долгих лет маркиз безуспешно добивался от своего безансонского адвоката, чтобы тот представил ему ясный отчет о судебной волоките во Франш-Конте.
Но как мог этот знаменитый адвокат объяснить маркизу то, чего он сам не понимал?
Четвертушка бумаги, которую ему вручил аббат, объясняла решительно все.
— Дорогой мой аббат, — сказал ему маркиз, покончив меньше чем за пять минут со всеми формулами вежливости и вопросами личного характера, — я при всем моем пресловутом благополучии никак не могу найти времени, чтобы заняться всерьез двумя несложными вещами, довольно важными, впрочем: моей семьей и моими делами.
Я забочусь о положении моей семьи и располагаю в этом смысле немалыми возможностями.
Я забочусь и о своих удовольствиях, и это, разумеется, должно стоять на первом месте, — по крайней мере на мой взгляд, — добавил он, поймав удивленный взор аббата Пирара.
Хотя аббат был человек здравомыслящий, он все же удивился, что старик столь откровенно говорит о своих удовольствиях.
— Разумеется, и в Париже есть труженики, — продолжал вельможа, — но они ютятся где-нибудь на чердаках. Стоит мне только приблизить к себе человека, как он сейчас же снимает себе апартаменты в бельэтаже, а его жена назначает приемные дни, иными словами, все труды, все старания идут уже только на то, чтобы стать светским человеком или прослыть таковым.
Это у них единственная забота с той минуты, как они перестают думать о хлебе насущном.
Для моих судебных процессов и даже, если говорить точно, для каждого процесса в отдельности у меня есть адвокаты, которые прямо-таки надрываются от усердия: один только что умер от чахотки, два дня тому назад.
Но для моих дел вообще, можете вы себе это представить, сударь, вот уже целых три года, как я безнадежно ищу человека, который, взявшись вести мою переписку, соблаговолил бы хоть капельку подумать всерьез о том, что он делает.
Впрочем, все это только так, предисловие.
Я вас уважаю и, осмелюсь добавить, хоть и вижу вас впервые, — люблю.
Хотите стать моим секретарем и получать за это восемь тысяч франков или вдвое больше?
И я еще выгадаю на этом, клянусь вам. При этом я берусь позаботиться о том, чтобы ваш прекрасный приход остался за вами до того дня, когда нам с вами захочется расстаться.
Аббат отказался, но к концу разговора, когда он ясно представил себе, в каком затруднительном положении маркиз, ему пришла в голову одна мысль.
— У меня в семинарии, — сказал он маркизу, — остался один бедный юноша, которого, если я не ошибаюсь, будут там жестоко преследовать.
Будь он простым послушником, давно бы уж его засадили in pace.
До сей поры этот молодой человек изучал только латынь и священное писание, но легко может статься, что в один прекрасный день он обнаружит большие дарования либо как проповедник, либо как наставник душ.
Не знаю, что из него выйдет, но в нем есть священная искра, и он может пойти далеко.
Я рассчитывал обратить на него внимание нашего епископа, если бы у нас когда-нибудь появился некто, обладающий хотя бы в малой доле таким, как у вас, отношением к делу и к людям.
— А из какой среды этот ваш молодой человек?
— Говорят, он сын плотника из наших горных мест, не я думаю, что это скорее незаконный сын какого-нибудь богача.
Как-то я видел, он получил письмо — то ли безыменное, то ли подписанное чужим именем — с чеком на пятьсот франков.
— А! Это Жюльен Сорель? — сказал маркиз.
— Откуда вы знаете его имя? — спросил удивленный аббат и сам тут же смутился от своего вопроса.
— Этого я вам не скажу, — заметив его смущение, ответил маркиз.
— Так вот! — продолжал аббат. — Вы могли бы попробовать сделать себе из него секретаря: у него есть и энергия и ум — словом, попробовать стоит.
— Почему бы и нет? — ответил маркиз.
— Но только не такой ли это человек, который способен польститься на взятку от начальника полиции или еще кого-нибудь и станет тут у меня шпионить?
Вот, собственно, единственное мое опасение.
Когда аббат Пирар успокоил его на этот счет весьма благоприятным отзывом о Жюльене, маркиз вынул тысячефранковый билет.
— Пошлите это на дорогу Жюльену Сорелю, и пусть он явится ко мне.
— Поистине только привычка жить в Париже, господин маркиз, могла привести вас к столь приятному заблуждению, — отвечал аббат Пирар.
— Вы стоите столь высоко, что даже понятия не имеете, какая тирания, тяготеет над нами, бедными провинциалами, особенно над священниками, которые не дружат с иезуитами.
Они не пожелают отпустить Жюльена Сореля и сумеют отделаться разными искусными отговорками: ответят мне, что он болен, что письмо затерялось на почте, и так далее, и так далее.
— Я на днях возьму у министра письмо к епископу, — сказал маркиз.
— Я забыл одну подробность, — сказал аббат.
— Этот молодой человек, хоть он и весьма низкого происхождения, душу имеет высокую.
Никакого проку вашим делам от него не будет, если вы заденете его гордость; вы превратите его этим в тупицу.
— Это мне нравится, — сказал маркиз.
— Я сделаю его товарищем моего сына.