— Вы увидите там еще, — продолжал он все тем же недовольным тоном и словно выполняя некий неприятный долг, — госпожу маркизу де Ла-Моль.
Это высокая белокурая дама, весьма набожная, высокомерная, отменно вежливая, но еще более того суетно никчемная.
Это дочь старого герцога де Шона, столь известного своими аристократическими предрассудками.
И сия важная дама являет собой нечто вроде весьма выразительного образца женщины ее ранга, самой сущности ее.
Она не считает нужным скрывать, что единственное преимущество, достойное уважения в ее глазах, — это иметь в своем роду предков, которые участвовали в крестовых походах.
Деньги — это уже нечто второстепенное и далеко не столь существенное.
Вас это удивляет?
Друг мой, мы с вами уже не в провинции.
Вы увидите в ее гостиной больших сановников, которые позволяют себе говорить о наших государях весьма пренебрежительным тоном.
Что же касается госпожи де Ла-Моль, то она всякий раз, как произносит имя какого-нибудь принца, а тем более принцессы королевской крови, считает своим долгом почтительно понизить голос.
Я не советую вам говорить при ней, что Филипп III или Генрих VIII были чудовищами.
Они были королями, и это дает им незыблемое право пользоваться благоговейным уважением всех людей, а тем более таких захудалых людишек, как мы с вами.
Однако, — добавил г-н Пирар, — мы люди духовного звания — таким по крайней мере она вас будет считать, — и в качестве таковых мы являемся для нее чем-то вроде лакеев, необходимых для спасения ее души.
— Сударь, — сказал Жюльен, — мне сдается, что я недолго пробуду в Париже.
— В добрый час. Но заметьте, что человек нашего звания не может достигнуть положения без покровительства вельмож.
А те, я бы сказал, неизъяснимые черты, которые, по крайней мере на мой взгляд, отличают натуру вашу, обрекают вас на гонение, если вы не сумеете прочно устроить свою судьбу, — середины для вас нет.
Не обольщайтесь. Люди видят, что вам не доставляет удовольствия, когда они заговаривают с вами, а в такой общительной стране, как наша, вы осуждены быть горемыкой, если не заставите себя уважать.
Что сталось бы с вами в Безансоне, если бы не прихоть маркиза де Ла-Моля?
Придет день, и вы поймете, как необыкновенно то, что он для вас сделал, и если вы не бесчувственное чудовище, вы будете питать к нему и к его семье вечную признательность.
Сколько бедных аббатов, гораздо более образованных, чем вы, годами жили в Париже, получая по пятнадцати су за требу и десять су за ученый диспут в Сорбонне!..
Вспомните-ка, что я вам рассказывал прошлой зимой, какую жизнь приходилось вести в первые годы этому мошеннику кардиналу Дюбуа.
Или вы в гордыне своей воображаете, что вы, может быть, даровитее его?
Я, например, человек спокойный, заурядный, я был уверен, что так и окончу свои дни в семинарии, и с истинно детским неразумием привязался к ней.
И что же? Меня уже совсем собирались сместить, когда я подал прошение об отставке.
А знаете ли вы, каковы были тогда мои средства к существованию?
Мой капитал равнялся пятистам двадцати франкам, ни более ни менее и друзей — никого, разве что двое или трое знакомых.
Господин де Ла-Моль, которого я никогда в глаза не видал, вытащил меня из этой скверной истории — стоило ему замолвить словечко — и мне дали приход. Прихожане мои — люди с достатком и не из тех, что погрязли во всяких грубых пороках, а доход мой — стыдно даже сказать, насколько он превышает мои труды.
Я потому с вами так долго беседую, что хочу вложить немножко здравого смысла в эту ветреную голову.
И еще одно: я, на свое несчастье, человек вспыльчивый, — может случиться, что мы с вами когда-нибудь перестанем говорить друг с другом.
Если высокомерие маркизы или скверные шуточки ее сынка сделают для вас этот дом совершенно невыносимым, я вам советую закончить ваше образование где-нибудь в семинарии в тридцати лье от Парижа, и лучше на севере, чем на юге.
На севере народ более цивилизован и несправедливости меньше, и надо признаться, — добавил он, понизив голос, — что соседство парижских газет как-никак немного обуздывает этих маленьких тиранов.
Если же мы с вами будем по-прежнему находить удовольствие в общении друг с другом и окажется, что дом маркиза вам не подходит, я предлагаю вам занять место моего викария, и вы будете получать половину того, что дает мой приход.
Я вам должен это и еще более того, — прибавил он, прерывая благодарности Жюльена, — за то необычайное предложение, которое вы мне сделали в Безансоне.
Если бы у меня тогда вместо пятисот двадцати франков не оказалось ничего, вы бы меня спасли.
Голос аббата утратил свою язвительность. Жюльен, к великому своему стыду, почувствовал, что глаза его наполняются слезами: ему так хотелось броситься на грудь к своему другу.
Он не удержался и сказал, стараясь придать своему голосу как можно больше мужественности:
— Мой отец ненавидел меня с того дня, как я появился на свет; это было для меня одним из величайших несчастий. Но я всегда буду благодарить судьбу — в вас я нашел отца, сударь.
— Хорошо, хорошо, — смутившись, пробормотал аббат и, обрадовавшись случаю произнести назидание, достойное ректора семинарии, добавил: — Никогда не следует говорить «судьба», дитя мое; говорите всегда «провидение».
Фиакр остановился, кучер приподнял бронзовый молоток у огромных ворот.
Это был особняк де. Ла-Моль; и чтобы прохожие не могли в этом усомниться, слова эти были вырезаны на черной мраморной доске над воротами.
Эта напыщенность не понравилась Жюльену.
Они так боятся якобинцев!
Им за каждым забором мерещится Робеспьер и его тележка.
У них это доходит до того, что иной раз просто со смеху умереть можно — и вдруг так выставлять напоказ свое жилище, точно нарочно, чтобы толпа сразу могла узнать его, если разразится мятеж, и бросилась громить.
Он поделился этой мыслью с аббатом Пираром.
— Ах, бедное дитя мое! Да, вам скоро придется быть моим викарием.
Что за чудовищные мысли вам приходят на ум.
— Да ведь это так просто, само собой напрашивается, — отвечал Жюльен.
Важный вид привратника, а еще того более — сверкающий чистотой двор привели его в восхищение.
Стоял ясный солнечный день.