«Ах, негодяй! — воскликнул Жюльен чуть не вслух, и глаза его увлажнились горячими слезами негодования.
— Ах, жалкая тварь!
Погоди, я тебе припомню эти слова!»
«Вот они, эти заблудшие чада той самой партии, во главе которой стоит среди прочих и маркиз, — думал он — А этот великий человек, которого здесь так порочат, — сколько ему надавали бы орденов и всяких синекур, продайся он, уж я не говорю — этим бездарностям из министерства господина Нерваля, но любому из его более или менее порядочных предшественников».
Аббат Пирар издали поманил Жюльена, с ним только что говорил о чем-то г-н де Ла-Моль.
Но Жюльен в эту минуту слушал, опустив глаза, сетования некоего епископа, и когда тот, наконец, отпустил его и он мог подойти к своему другу, аббата уже перехватил гнусный проныра Тамбо.
Этот выродок ненавидел аббата, считая его виновником особого положения Жюльена, и именно потому он так перед ним лебезил.
— И когда же, наконец, смерть освободит нас от этой заразы? — В таких выражениях, с истинно библейским пылом, говорил этот ничтожный писака о почтенном лорде Голланде.
Следовало отдать ему должное: он превосходно знал биографии современных деятелей и только что сделал большой обзор всех, кто мог рассчитывать на некоторое влияние под скипетром нового короля Англии.
Аббат Пирар прошел в соседнюю гостиную.
Жюльен последовал за ним.
— Маркиз не любит бумагомарателей, предупреждаю вас. Это его единственная антипатия.
Можете знать латынь, греческий, коли вы на то способны, историю египтян, персов и так далее, он будет вас почитать и покровительствовать вам как ученому.
Но сохрани вас боже написать хотя бы одну страницу на французском языке, а тем паче о серьезных материях, которые не соответствуют вам по вашему положению в свете, — он тотчас же обзовет вас писакой, и вы попадете в немилость.
Как же это вы, живя в особняке вельможи, не знаете знаменитой фразы герцога де Кастри про д'Аламбера и Руссо: «Обо всем рассуждать желают, а у самих нет даже тысячи экю ренты».
«Итак, здесь все известно, — подумал Жюльен, — совсем как в семинарии!»
Он как-то сочинил восемь или десять страничек в весьма приподнятом стиле.
Это было нечто вроде похвального слова старому штаб-лекарю, который, как он говорил, сделал из него человека.
«Но ведь эта тетрадка у меня всегда под замком!» — воскликнул про себя Жюльен.
Однако он тут же пошел к себе, сжег рукопись и вернулся в гостиную.
Блистательные проходимцы уже исчезли, остались только особы, украшенные орденами.
Вокруг стола, который слуги внесли в гостиную уже накрытым, сидело семь-восемь женщин, очень знатных, очень благочестивых, очень чванных, в возрасте примерно от тридцати до тридцати пяти лет.
Блистательная супруга маршала де Фервака вошла, прося извинить ее за столь поздний приход.
Было уже за полночь. Она села за стол рядом с маркизой.
Жюльена охватило чувство глубокого волнения: ее глаза и взгляд напомнили ему г-жу де Реналь.
Кружок м-ль де Ла-Моль еще не разошелся.
Она и ее друзья с увлечением издевались над несчастным графом де Талером.
Это был единственный сын знаменитого еврея, прославившегося своим несметным богатством, которое он нажил, ссужая деньги королям для войн с народами.
Еврей только что умер, оставив своему сынку сто тысяч экю месячной ренты и имя, увы, пользовавшееся слишком громкой известностью.
При таком исключительно своеобразном положении человеку требуется истинное простосердечие или большая твердость и воля.
Граф, на свою беду, был простачком, но с массой всяких претензий, подсказанных ему льстецами.
Господин де Келюс уверял, что ему подсказали возыметь желание просить руки м-ль де Ла-Моль, за которой ухаживал маркиз де Круазенуа, будущий обладатель герцогского титула и ста тысяч ливров ренты.
— Ах, не обвиняйте его в том, что он возымел желание, — сострадательно сказал Норбер.
Несчастному графу де Талеру, пожалуй, и впрямь всего больше не хватало способности желать.
В силу этой черты своего характера он поистине заслуживал королевского трона.
Он советовался со всеми на свете, но у него всегда недоставало мужества последовать до конца хотя бы одному из полученных советов.
— Одной его физиономии достаточно, чтобы заставить меня хохотать до упаду, — заявила м-ль де Ла-Моль.
Это была престранная смесь беспокойства и разочарования, сквозь которые временами внезапно прорывались потуги важности и властной решительности, подобающие самому богатому человеку во Франции, особенно, если он недурен собой и ему еще нет тридцати шести лет.
«Робкий наглец», — говорил про него г-н де Круазенуа.
Граф де Келюс, Норбер и еще двое-трое молодых людей с усиками досыта поиздевались над ним, чего он, разумеется, не понял и, наконец, выпроводили его, когда пробило час.
— Неужели это ваши знаменитые арабские лошади дожидаются вас у подъезда в такую погоду? — сказал ему Норбер.
— Нет, это другая упряжка, гораздо менее ценная, — отвечал г-н де Талер.
— Левая лошадь стоила мне пять тысяч франков, а правая всего лишь сто луидоров, но, уверяю вас, ее только ночью и запрягают.
Дело в том, что у нее в точности такой же шаг, как у той.
Замечание Норбера навело графа на мысль о том, что такому человеку, как он, вполне приличествует иметь страсть к лошадям и что ему не следует держать их под дождем.
Он ушел, а молодые люди вышли минуту спустя, не переставая насмехаться над ним.
«Вот, — думал Жюльен, слушая, как они смеются на лестнице, — сегодня мне привелось увидеть человека, который по своему положению представляет собою полную противоположность мне.
У меня нет и двадцати луидоров в год, а вот рядом со мной человек, доход которого составляет двадцать луидоров в час, и все потешаются над ним.
Такое зрелище способно исцелить от зависти». ?
V