– Петерсен, сэр! – трюмный мгновенно сообразил, в чем дело. – Нужно позвать Петерсена?
– Ну конечно же! – всплеснул руками Кэррингтон. – Ну, мы пошли, сэр.
Что, ацетиленовый резак?
Нет времени!
Трюмный, прихватите ломы, кувалды… Не позвоните ли вы в машинное, сэр?
Но старпом уже снял телефонную трубку и держал её в руке.
На кормовой палубе пожар был почти ликвидирован. Лишь кое-где сохранились очаги пожара – следствие сильного сквозняка, раздувавшего пламя.
Переборки, трапы, рундуки в кормовых кубриках от страшной жары превратились в груды исковерканного металла. Пропитанный бензином настил верхней палубы толщиной почти в три дюйма точно слизнуло гигантской паяльной лампой. Обнажившиеся стальные листы, раскаленные докрасна, зловеще светились и шипели, когда на них падали хлопья снега.
Хартли и его люди, работавшие на верхней палубе и в нижних помещениях, то мерзли, то корчились от адского жара. Они работали как одержимые.
Одному Богу известно, откуда брались силы у этих измученных, едва державшихся на ногах людей.
Из башен, из служебного помещения корабельной полиции, из кубриков, из поста аварийного управления рулем – отовсюду они вытаскивали одного за другим моряков, застигнутых взрывом, когда в корабль врезался «кондор». Вытаскивали, бранясь, обливаясь слезами, и снова бросались в эту преисподнюю, несмотря на боль и опасность, раскидывая в стороны все ещё горящие, раскаленные обломки, хватаясь за них руками в обожженных, рваных рукавицах. Когда же рукавицы терялись, они оттаскивали эти обломки голыми руками.
Мертвецов укладывали в проходе вдоль правого борта, где их ждал старший матрос Дойл.
Еще каких-нибудь полчаса назад Дойл катался по палубе возле камбуза, едва не крича от страшной боли: промокший до нитки возле своей зенитной установки, он закоченел, после чего начал отходить.
Спустя пять минут он уже снова был около орудия, несгибаемый, крепкий что скала, и прямой наводкой всаживал в торпедоносцы один снаряд за другим.
А теперь, все такой же неутомимый и спокойный, он работал на юте.
Этот железный человек с обросшим бородой лицом, точно отлитым из железа, и львиной гривой, взвалив на плечи очередного убитого, подходил к борту и осторожно сбрасывал свою ношу через леерное ограждение.
Сколько раз повторил он этот страшный путь, Дойл не знал; после двадцати ходок он потерял счет мертвецам.
Конечно, он не имел права делать то, что делал: церемония погребения на флоте соблюдается строго. Но тут было не до церемоний.
Старшина-парусник был убит, а никто, кроме него, не захотел бы да и не смог зашить в парусину эти изуродованные, обугленные груды плоти и привязать к ним груз.
«Мертвецам теперь все равно», – бесстрастно думал Дойл.
Кэррингтон и Хартли были того же мнения и не мешали ему.
Под ногами Николлса и старшего телеграфиста Брауна, до сих пор не снявших свои нелепые асбестовые костюмы, гудела дымящаяся палуба. Удары тяжелых кувалд, которыми оба размахивали, отбивая задрайки люка четвертого артиллерийского погреба, – гулко отдавались в соседних помещениях корабля.
В дыму, полумраке из-за страшной спешки они то и дело промахивались, и тогда тяжелый молот вырывался из онемевших рук и летел в жадную тьму.
Может, ещё есть время, лихорадочно думал Николлс, может, ещё успеем.
Главный клапан затопления закрыт пять минут назад. Есть ещё какая-то надежда, что двое моряков, запертых внутри, ещё держатся за трап, подняв головы над водой.
Оставалась одна, всего одна задрайка.
Они попеременно ударяли по ней со всего размаху.
Внезапно задрайка оторвалась у основания, и под страшным давлением сжатого воздуха крышка люка молниеносно распахнулась.
Браун вскрикнул от дикой боли: тяжелая крышка с силой ударила его по правому бедру. Он рухнул на палубу и остался лежать, издавая мучительные стоны.
Даже не удостоив его взглядом, Николлс перегнулся через комингс люка и направил мощный луч фонаря внутрь погреба.
Но не увидел там ничего – ничего, что хотел бы увидеть.
Внизу была лишь вода – черная, вязкая, зловещая. Подернутая пленкой мазута, она мерно поднималась и опускалась бесшумно, без плеска, перекатываясь из одного конца в другой по мере того, как крейсер то взлетал вверх, то падал вниз, скользя по склону огромной волны.
– Эй, внизу!
Есть там кто живой? – громко крикнул Николлс.
Его голос – голос, он заметил словно бы со стороны, глухой, надтреснутый от волнения, – многократно усиленный эхом, с грохотом покатился по железной шахте. – Эй, внизу? – крикнул он опять. – Есть тут кто-нибудь? – Он напряг слух в мучительном ожидании, но в ответ не услышал ни малейшего, даже самого слабого шороха. – Мак-Куэйтер! – крикнул он в третий раз. – Уильямсон!
Вы меня слышите? – Он снова стал вглядываться, прислушался снова, но внизу была лишь темнота да глухой шепот маслянистой воды, колыхавшейся из стороны в сторону.
Он посмотрел на сноп света и был поражен тем, как быстро поглотила поверхность воды этот яркий луч.
А там, под её поверхностью… Его бросило в озноб.
Даже вода казалась мертвой – какой-то стоялой, мрачной и страшной.
Внезапно рассердившись на себя, он тряхнул головой, отгоняя нелепые первобытные страхи. Расшалилось воображение, надо будет подлечиться.
Отступив назад, он выпрямился.
Бережно, осторожно затворил раскачивавшуюся взад-вперед крышку люка.
Палуба загудела: раздался удар кувалды. Потом ещё один, и еще, и еще…
Додсон, командир механической части, шевельнулся и застонал.
Он попытался открыть глаза, но веки были словно чугунные.
И ему казалось, что вокруг него стояла стеной темнота – абсолютная, непроницаемая, почти осязаемая.
Поражаясь своей беспомощности, он силился вспомнить, что же произошло, сколько времени он тут лежит.
Шея – возле самого уха – страшно болела.
Медленным, неуклюжим жестом он стащил с руки перчатку, осторожно пощупал.
Ладонь была мокрой и липкой. Он с удивлением обнаружил, что волосы его пропитаны кровью.