Капковый, он же лейтенант королевского военно-морского флота Эндрю Карпентер, штурман «Улисса» и его лучший друг, – вот кто должен был гордиться этими корытами.
Известный прожигатель жизни, Капковый чувствовал себя повсюду в своей тарелке – в танцевальном зале и в кокпите гоночной яхты, на пикнике, на теннисном корте и за рулем своего мощного пурпурного «бугатти».
Но в данном случае внешность была обманчива.
Ибо самой большой на свете привязанностью, целью всей жизни Капкового мальчика был флот.
Под фатоватой личиной скрывались блестящий ум и романтическая, елизаветинских времен преданность морю и кораблям, которую штурман, по его мнению, успешно пытался скрыть от своих сослуживцев-офицеров.
Но любовь эта была столь явной, что никто не считал даже нужным отмечать её.
До чего же странна наша дружба, размышлял Николлс.
Влечение противоположностей, так сказать.
Если Карпентеру присущи дерзость и непринужденность, то ему, Николлсу, свойственны сдержанность и немногословность. И если штурман боготворит все, что связано с морской службой, то сам он ненавидит её всем своим существом.
Благодаря чувству независимости, свойственному многим шотландским горцам, развитому в Джонни, ему претили тысяча и одна иголка флотской дисциплины, службизма и военно-морской глупости, они постоянно оскорбляли его ум и самолюбие.
Уже три года назад, когда война вырвала его из стен известной больницы в Глазго, где он не успел проработать и года, у него возникли первые сомнения насчет совместимости его взглядов с флотским уставом.
Сомнения эти подтвердились.
Однако, несмотря на антипатию к службе, а возможно, благодаря ей и окаянной кальвинистской добросовестности, Николлс стал первоклассным морским офицером.
И все-таки он встревожился, обнаружив в душе нечто похожее на гордость за корабли их эскадры.
Юноша вздохнул.
В эту минуту ожил динамик в углу кают-компании.
По своему горькому опыту Николлс знал, что сообщения, передаваемые но системе корабельной громкоговорящей связи, редко предвещают что-то доброе.
«Внимание!
Внимание!» – Голос звучал металлически, бесстрастно, и Капковый продолжал пребывать в блаженном забытьи, –
«В семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля.
Повторяю: в семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля.
Конец».
– Проснись, Васко да Гама! – ткнул жестким пальцем в бок приятелю Николлс.
– Пора пропустить по чашечке, чайку. Скоро тебе в штурманскую рубку.
Карпентер заворочался, приоткрыв красные веки. Николлс ободряюще улыбался.
– На дворе красота. Волнение усиливается, температура падает, а недавно, ко всему, началась пурга.
Погодка, для которой ты создан, друг мой, Энди!
Капковый со стоном очнулся, сел и наклонился вперед; его прямые светлые волосы упали на ладони, поддерживавшие голову.
– Что ещё там стряслось? – проговорил он ворчливо.
После сна голос его звучал вяло.
Капковый чуть усмехнулся, – Ты знаешь, где я был, Джонни? – спросил он мечтательно. – На берегу Темзы, в ресторане «Серый гусь». Он чуть выше Хенли.
Лето, Джонни. Конец лета. Тепло и очень тихо.
Она была в чем-то зеленом…
– Несварение желудка, – прервал его Николлс. – От чересчур веселой жизни.
Сейчас четыре тридцать, через час будет говорить Старик.
В любую минуту могут объявить готовность номер один.
Пойдем перекусим, пока время есть.
– У этого человека нет души, он бесчувствен, – сокрушенно покачал головой Карпентер.
Затем встал, потянулся.
Как обычно, он был облачен в стеганый комбинезон на капке – шелковистых прядях с зернами хлопкового дерева, растущего в Японии и Малайе. На правом нагрудном кармане была золотом вышита огромная буква «X». Что она обозначала, не знал никто.
Штурман взглянул в иллюминатор, передернул плечами.
– Как ты считаешь, о чем сегодня пойдет речь, Джонни?
– Представления не имею.
Любопытно, каковы будут выражения, тон, как он преподнесет нам эту пилюлю.
Обстановочка, скажем прямо, щекотливая. – Николлс улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. – Не говоря о том, что экипажу пока не известно, что мы снова идем на Мурманск. Хотя, пожалуй, иного они и не ожидали.
– Ага, – кивнул рассеянно Капковый. – Однако не думаю, что Старик попытается подсластить пилюлю. Он не станет преуменьшать опасности похода или выгораживать себя, вернее, возлагать вину на кого следует.
– Ни за что, – решительно покачал головой Николлс. – Старик не таковский.
Не в его это натуре.
Он никогда не выгораживает себя. И никогда себя не щадит. – Уставясь на огонь камина, Джонни спокойно поднял глаза на Карпентера. – Командир очень больной человек, Энди, страшно больной.
– Да что ты говоришь? – искренне удивился Капковый. – Очень больной… Боже правый! Ты, верно, шутишь!