У 14-й авианосной эскадры возникло более чем достаточно других забот.
Появился враг, с которым надо было бороться – враг много опаснее любой мины или подводной лодки.
Изо всех сил стараясь удержаться на раскачивающейся, проваливающейся из-под ног палубе, Тиндалл посмотрел на Вэллери.
«Вид у бедняги ужасен – краше в гроб кладут», – снова подумал он.
– Каково ваше мнение, командир?
Перспективы не блестящие, а?
– Предстоит хорошая трепка, сэр.
Дело к тому идет.
Кэррингтон шесть лет плавал в Вест-Иидии, раз десять попадал в ураган.
Он признается, ему приходилось видеть такой низкий барометр, но чтобы он ещё и продолжал так стремительно падать – никогда. Во всяком случае, в здешних широтах.
Выходит, это ещё только цветочки.
– Очень утешили, премного вам благодарен, – сухо отозвался Тиндалл. – Тем более что и цветочки эти дают себя знать.
Достигнув девяти баллов, ветер более не усиливался. Перестая валить снег.
Но все понимали, что это лишь временная передышка: далеко на норд-весте небо было зловещего цвета.
Этот тусклый пурпурный оттенок не бледнел, не сгущался; такая монотонная окраска неба сулила беду.
Даже тем, кто давно плавал в здешних водах и видел все разнообразие красок арктического неба, то черного, как смола, в летний полдень, то освещенного великолепием северного сияния, то чудесного лазурного цвета, когда небеса, улыбаясь, видят свое отражение в спокойной, молочно-белой воде за Ледовым барьером, – даже этим бывалым морякам не приходилось видеть ничего подобного.
Но адмирал не обращал внимания на небо. Он глядел на море.
Все утро волны росли – постепенно, неотвратимо.
Теперь, в полдень, море напоминало гравюру XVIII века с изображением парускика, попавшего в бурю: тесные ряды зеленовато-серых валов двигались чередой, увенчанные живописными гребнями кипящей белой пены.
Только здесь расстояние от одного вала до другого было около полутораста метров, и эскадру, шедшую почти наперерез волне, трепало основательно.
Особенно тяжело приходилось малым кораблям. Каждые пятнадцать секунд они зарывались носом в пучину. Но ещё более страшным и упорным врагом оказалась стужа.
Давно опустившись ниже точки замерзания, температура продолжала падать.
Холод становился невыносимым, лед образовывался в каютах и кубриках, намертво сковывал трубы водопровода. Корежился металл, перекашивались крышки люков; дверные петли, замерзнув, перестали вращаться; смазка в приборах застывала, выводя их из строя.
Нести вахту, особенно на мостике, было сущей мукой: первый же глоток ледяного ветра точно рассекал легкие, и человек начинал задыхаться.
Огромную опасность представлял собой лед.
На палубе «Улисса» образовалось уже свыше трехсот тонн льда, и количество его увеличивалось с каждой минутой.
Толстым слоем лежал он на главной палубе, на баке, на орудийных площадках и мостиках; длинными причудливыми сосульками свисал с комингсов, бащен и поручней, утраивал толщину каждого троса, штага и фала и превращал стройные мачты в безобразные, фантастического вида деревья.
Он был опасен ещё и тем, что превращал палубу в каток. С этой проблемой проще справиться на торговом судне, где топливом служит уголь и где под рукой сколько угодно шлака и золы. На современных же военных кораблях, где в качестве топлива применяют мазут, все гораздо сложнее.
На «Улиссе» палубу посыпали песком с солью и уповали на Бога.
Но главная опасность заключалась в тяжести льда.
Всякий корабль, если выразиться технически, может быть валким или остойчивым.
У остойчивого корабля центр тяжести расположен низко, он подвержен качке, зато легко возвращается в первоначальное положение.
Если центр тяжести расположен высоко, то говорят, что корабль валок. Такое судно неустойчиво и ненадежно, его трудно накренить, но зато столь же трудно выпрямить.
Если же на палубе такого судна образуется лед, то центр тяжести переместится выше, а это крайне опасно.
Последствия могут быть роковыми…
Особенно доставалось эскортным авианосцам и эсминцам, в частности «Портпатрику».
И без того неустойчивые из-за высоко расположенной и тяжелой взлетной палубы, авианосцы представляли собой огромные площадки, на которых скапливался снег и образовывался лед.
Поначалу взлетные палубы содержались в относительном порядке, специальные команды беспрестанно сметали снег метлами, посыпали палубу солью и обдавали горячим паром из шлангов.
Но погода ухудшилась настолько, что послать человека на раскачивающуюся во все стороны, предательски скользкую палубу означало бы отправить его на тот свет.
На «Реслере» и «Блу Рейнджере» имелись модифицированные отопительные системы, размещенные под взлетными палубами. На этих кораблях из Миссисипи, в отличие от английских судов, палубы были деревянные, поэтому в столь суровых условиях системы отопления оказались совершенно неэффективными.
Эсминцам доставалось ещё больше.
Им приходилось мириться не только со льдом, образовавшимся из спрессованного снега, но и со льдом, нараставшим на палубе по мере того, как через равные промежутки времени на корабль обрушивались все новые и новые массы воды. Брызги от волн, ударявшихся о форштевень, замерзали, не успев упасть на палубу. В некоторых местах толщина льда достигала фута. Под огромной его тяжестью скорлупки эти с каждым разом все глубже зарывались носом в пучину, и каждый раз все труднее вырывались из её объятий.
Командирам эсминцев, как и командирам авианосцев, оставалось лишь наблюдать с мостика за происходившим, да уповать на милость Провидения.
Прошло долгих два часа. За это время термометр опустился до самой низшей точки и застыл на ней… Вдогонку сломя голову бросился барограф.
Но, странное дело, снега по-прежнему не было. Свинцовые тучи на северо-западе находились все ещё в отдалении. Южная и восточная части неба были совершенно чисты.
Эскадра представляла собой фантастическое зрелище: игрушечные, похожие на леденцы, кораблики – ослепительно белые, сверкающие в бледных лучах зимнего солнца, – отчаянно раскачивались из стороны в сторону, то и дело проваливаясь в ложбинах меж становящихся все круче и выше зеленовато-серых валов студеного Норвежского моря. Суда упорно двигались к далекому горизонту, залитому зловещим багрянцем, – горизонту, за которым лежал иной мир.
Это была невероятная, редкостная картина.
Но контр-адмирал Тиндалл не находил в ней ничего прекрасного.
Человек, имевший обыкновение говорить, что ему чужда всякая тревога, он был серьезно обеспокоен.
Он был резок с теми, кто находился на мостике, – резок до грубости. Никто не узнавал в нем старого «фермера Джайлса», каким его знали ещё месяца два назад; от былого его добродушия не осталось и следа.