– Не беспокойтесь, сэр.
Я не промахнусь. – Голос его прозвучал безжизненно, с непонятной горечью.
Охваченный скорее недоумением, чем гневом, Тэрнер увидел, как торпедист вытер глаза рукавом, как правая рука его схватила спусковую рукоятку первой трубы.
Тэрнеру отчего-то пришла вдруг на память знаменитая строка из Чосера:
«Копье вонзилось в плоть и, задрожав, застыло…» В движении руки Ральстона была та же щемящая душу решимость, та же роковая бесповоротность, Внезапно – настолько внезапно, что Тэрнер невольно вздрогнул, – рука торпедиста конвульсивно отдернулась назад.
Послышался щелчок курка машинного крана, глухой рев в пусковой камере, шипенье сжатого воздуха, и торпеда вылетела вон. На какую-то долю секунды её зловещее гладкое тело сверкнуло в свете зарева и тяжело плюхнулось в воду.
Не успела вылететь эта торпеда, как аппарат снова вздрогнул, и вслед за первой помчалась вторая смертоносная сигара.
Пять, десять секунд Тэрнер точно зачарованный смотрел широко раскрытыми глазами на две струи пузырьков, которые мчались стрелой и исчезали вдали.
«В зарядном отделении каждой из этих зловещих сигар – полторы тысячи фунтов аматола… – мелькнуло в голове у Тэрнера. – Спаси, Господи, несчастных, оставшихся на «Вайтуре»!
В динамике, установленном на шкафуте, щелкнуло.
– Внимание!
Внимание!
Всем немедленно в укрытие.
Всем немедленно в укрытие.
Очнувшись, Тэрнер оторвал взгляд от поверхности моря. Он поднял глаза и увидел, что Ральстон все ещё сидит, сгорбившись на своем сиденье.
– Слезай оттуда, болван! – закричал он. – Хочешь, чтоб при взрыве танкера тебя изрешетило?
Слышишь?
Молчание.
Ни слова, ни движения, один лишь рев пламени.
– Ральстон!
– Со мной все в порядке, сэр. – Голос Ральстона прозвучал глухо; он даже головы не повернул.
Тэрнер с руганью вскочил на торпедный аппарат и, стащив Ральстона с сиденья, поволок его в укрытие.
Ральстон не сопротивлялся: казалось, он был охвачен глубокой апатией, совершеннейшим безразличием, когда человеку все становится трын-трава.
Обе торпеды попали в цель.
Конец был скор и удивительно неэффектен… Люди, находившиеся в укрытиях, напряженно прислушивались, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало.
Устав бороться, «Вайтура» переломилась пополам и медленно, устало накренившись, исчезла в пучине.
Спустя три минуты, открыв дверь командирской рубки, Тэрнер втолкнул Ральстона.
– Вот он, сэр, – произнес он мрачно. – Не угодно ли взглянуть на этого ослушника?
– Именно это я и хочу сделать! – Вэллери, положив вахтенный журнал, холодно оглядел торпедиста с головы до ног.
– Отлично сработано, Ральстон, но это не оправдывает вашего поведения.
Прошу извинить, старпом, – произнес он.
Повернувшись к Карпентеру, Вэллери взял у него текст шифровки. – По-моему, текст составлен удачно.
Придется по душе светлейшим лордам адмиралтейства, – прибавил он с горечью. – Суда, которые не удалось пустить ко дну немцам, мы топим сами… Не забудьте связаться утром с «Гаттерасом» и запросить фамилию капитана «Вайтуры».
– Он мертв… Можете теперь не беспокоиться… – произнес с мукой Ральстон и тут же отшатнулся: Тэрнер ударил его ладонью по лицу.
Тяжело дыша, старший офицер смотрел на него потемневшими от гнева глазами.
– Ах ты, наглец! – проговорил он едва слышно. – Все-таки вывел меня из терпения.
Ральстон медленно поднял руку, потер вспухшую от удара щеку.
– Вы меня неверно поняли, сэр! – В голосе его не было и следа обиды. Юноша говорил так тихо, что офицерам пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова. – Вы хотите узнать фамилию капитана «Вайтуры»?
Я могу сказать: Ральстон.
Майкл Ральстон.
Это был мой отец.
Глава 12
СУББОТА
Всему бывает конец, на смену ночи приходит рассвет. Даже если ночь бесконечно долга, он все-таки наступает.
Наступил рассвет и для конвоя Эф-Ар-77. Серый, мрачный, столь же безнадежный, сколь долгой была ночь.
Он застал конвой в трехстах пятидесяти милях севернее Полярного круга. Двигаясь точно на ост, по семьдесят второй параллели, конвой находился на полпути между Ян-Майеном и мысом Нордкап. Долгота его, по приблизительным расчетам Капкового мальчика, составляла восемь градусов сорок пять минут к востоку от Гринвича, хотя твердой уверенности у штурмана не было. Из-за густого снега и сплошной облачности пришлось полагаться на счисление: когда в пост управления зенитным огнем угодил снаряд, автопрокладчик вышел из строя. До порта назначения оставалось около шестисот морских миль. Шестьсот миль, сорок часов хода, и конвой – вернее, то, что от него к тому времени останется, – войдет в Кольский залив. А оттуда до Полярного и Мурманска – рукой подать… Сорок часов хода.
Рассвет застал конвой – теперь в нем насчитывалось четырнадцать судов и кораблей – рассредоточенным по площади свыше трех квадратных миль. Суда сильно качала усиливающаяся зыбь, шедшая от норд-норд-оста. Да, в конвое осталось всего четырнадцать единиц, глубокой ночью исчезло ещё одно судно. Что послужило причиной его гибели?
Мина, торпеда?
Никто не знал и никогда не узнает.
Застопорив машины, «Сиррус» целый час обследовал место трагедии, освещая поверхность моря затемненными десятидюймовыми сигнальными прожекторами.