И в этом смысле, смею сказать, вы для меня – самый лучший из всех.
Тут у нее возникло одно из самых странных ее впечатлений и в то же время одна из самых острых ее тревог – проблеск понимания, что, если она, так сказать, зайдет слишком далеко, она может лишить их отношения легкости, если не самой их ценности.
Зайти слишком далеко означало бы, по меньшей мере, отказаться от попыток быть простой.
Сэр Люк будет прямо-таки готов ее возненавидеть, если она, отвлекая его на каждом шагу, станет стеснять его в проявлении доброты, какая, несомненно, есть часть его высочайшего метода.
Сюзи, разумеется, ее не возненавидит, ибо Сюзи вполне готова ради нее страдать. У Сюзи зародилась благородная идея, что так она сможет каким-то образом принести ей пользу.
Однако нельзя было бы ожидать, что это же может стать желанным способом для величайшего из лондонских докторов.
У него на такое, при всем его желании, не нашлось бы времени; в результате Милли почувствовала некое внутреннее предостережение.
Лицом к лицу со своим спокойным, сильным руководителем, она в этот момент вновь испытала такой же всплеск чувств, какой познала во время знаменательного разговора с Сюзи.
Их беседа свелась к тому же самому: она – Милли – поможет ему помочь ей, если такое вообще возможно; а если такое невозможно, она поспособствует ему все сделать как можно лучше.
Не потребовалось много дополнительных минут, на приведенном основании, даже для того, чтобы Милли-пациентке удалось обменяться с доктором ролями.
Что́ он фактически иное, как не пациент, с терпением переносящий боль, и что она такое, как не целительница, с того момента, как, приняв раз и навсегда неизбежное, избрала себе политику избавления своего руководителя от тревог о ее чувствительности?
Чувствительность она оставит ему, ему доставит наслаждение возможность ее проявлять, а сама она, несомненно, со временем станет наслаждаться тем, какое наслаждение он от этого получает.
Она зашла настолько далеко, что вообразила себе, как внутренний успех ее размышлений на миг, прямо перед взором сэра Люка, окрасил ее щеки румянцем – относительным признаком здоровья; и то, что произошло дальше, действительно добавило краски ее предположению.
– Несомненно, каждая малость помогает! – добродушно отметил сэр Люк ее безвредный выпад. – Но – помогает или не помогает, а выглядите вы просто изумительно.
– Ах, я так и думала, – ответила девушка: похоже было, что она увидела, куда он клонит.
Но ей было бы интересно узнать, о чем он догадывается.
Если он вообще о чем-нибудь догадался, это было бы просто замечательно с его стороны.
А что касается того, о чем было догадываться, то, если это стало ему очевидно, он не мог догадаться об этом иначе, как только в силу собственной острой проницательности.
Следовательно, его проницательность была неимоверна; и если на ней зиждилась чувствительность, которую она – Милли – предполагала ему оставить, его доля будет не такой уж малой.
Но ведь и ее, между прочим, будет вовсе не маленькой – что даже сейчас доставляло ей большое удовольствие.
«Интересно, может быть, и в самом деле в этом кроется что-то для нее существенное?» – подумала она.
Идя к нему, Милли вовсе не была уверена, что ей действительно «лучше», и он не употребил этот компромиссный термин по отношению к ней – он всегда будет ужасно осторожен в его использовании; несмотря на это, она вполне была бы готова сказать, из дружелюбия и сочувствия:
«Да, так и должно быть», – ведь у него было такое, ни на чем не основанное чувство, что с ней что-то произошло.
Это чувство было ни на чем не основано, потому что кто бы мог ему что-нибудь сказать?
Сюзи? Милли была уверена, что та пока еще не виделась с сэром Люком, а это – такие вещи, какие она никак не могла сообщить ему в первый раз.
Поскольку так велика оказалась его проницательность, почему бы ей, благодарно признавая это, не принять новое обстоятельство, с которым ему явно хотелось ее поздравить, как вполне достаточный повод для поздравления?
Если обращаться с поводом достаточно осторожно, он может произвести некий эффект; а для начала можно поступить таким образом.
– На днях, – продолжила она, – вы дали мне богатую пищу для размышлений, и я именно этим и занималась – размышляла, совершенно так, как вы, вероятно, желали.
Мне кажется, – она улыбнулась, – меня будет очень легко лечить, раз вы уже принесли мне столько пользы.
Единственным препятствием к обмену равно дружелюбными репликами было то, что он уже заранее выглядел столь близко знакомым с любыми возможностями, что вы лишались удовольствия реально улучшить ситуацию.
– О нет! Лечить вас крайне трудно.
Уверяю вас, с вами мне приходится напрягать все мои умственные силы.
– Ну, я хотела сказать, ведь я послушно следую вашим советам. – Однако Милли ни на йоту не поверила его словам в стойком убеждении, что, если бы ему было действительно трудно, он никогда бы ей этого не сказал. – Я делаю все, – сказала она, – что мне нравится.
– Это как раз то, что нравится и мне.
Но вам совершенно необходимо, хотя этот месяц у нас оказался вполне приличным, немедленно уехать из Лондона.
В согласии с этим Милли тотчас ответила, что ее отъезд уже намечен на четырнадцатое число – сначала в Тироль, а затем – в Венецию, что сэр Люк воспринял с явным удовольствием.
– В Венецию?
Прекрасно! Мы там встретимся.
Я мечтаю оказаться там в октябре, когда рассчитываю устроить себе трехнедельный отдых. В эти три недели – если я сумею их освободить – моя племянница, которая имеет надо мной ничем не ограниченную власть, собирается повезти меня, куда ей заблагорассудится.
Только вчера она сообщила мне, что ей, возможно, заблагорассудится повезти меня в Венецию.
– Тогда – прелестно!
Я буду вас там ждать.
И все, что я заранее могу для вас сделать…!
– О, благодарю вас!
Моя племянница, как мне кажется, все для меня делает с избытком.
Но будет великолепно вас там застать.
– Мне представляется, это должно дать вам почувствовать, – произнесла Милли минуту спустя, – что меня все-таки нетрудно лечить.
Но он снова покачал головой: он никак не хотел согласиться с этим.
– Вы не достигли этого уровня – пока еще.
– Разве для этого нужно чувствовать себя так уж плохо?