– Конечно нет, я вполне признаю возможности мужчин.
Но, видите ли, – продолжала объяснять Милли, – он ведь приедет не ради меня.
– Да, я понимаю.
Но не удастся ли вам ему помочь?
– А вам удастся? – чуть погодя задала ему необычный вопрос Милли.
Потом, как бы продлевая шутку, объяснила: – Это я ввожу вас в курс отношений в моем окружении.
И возможно, в тот момент, тоже ради шутки, ее знаменитый друг «включился» в ситуацию:
– Но если этот джентльмен не из вашего «окружения»?
Я хочу сказать – если он из – как, вы говорите, ее зовут? – из окружения мисс Крой?
Если только вы тоже не питаете к нему интереса.
– Ах, конечно, он мне интересен.
– Значит, вы полагаете, у него может быть какой-то шанс?
– Он мне нравится, – ответила Милли, – настолько, что я могу на это надеяться.
– Тогда все хорошо.
Но что мне-то, ради всего святого, придется с ним делать?
– Ничего! – отвечала Милли. – Просто, раз вы собираетесь быть там и, возможно, он тоже будет, мы в этом случае уже не будем четырьмя мрачными, одинокими женщинами.
Сэр Люк воззрился на нее так, словно в этом пункте она слишком упорно испытывала его терпение:
– Вы – наименее «мрачная» женщина из всех, когда-либо в жизни встреченных мною.
Когда-либо в жизни – ясно вам?
Нет никаких причин, почему вам не вести самую прекрасную жизнь – на самом деле!
– Мне так все говорят, – сразу откликнулась она.
– Это убеждение, сильное уже после вашего первого визита, укрепилось еще больше после того, как я повидал вашу приятельницу.
Сомнений здесь быть не может.
Перед вами открывается целый мир.
– Что же сказала вам моя приятельница? – спросила Милли.
– Ничего такого, что могло бы вызвать ваше неудовольствие.
Мы говорили о вас – совершенно свободно – не стану этого отрицать.
Но это показало мне, что я не требую от вас невозможного.
Милли уже поднялась на ноги.
– Мне кажется, я понимаю, чего вы от меня требуете.
– Для вас нет ничего невозможного, – повторил он. – Так что – продолжайте. – И сэр Люк снова повторил, желая, чтобы она почувствовала, что сегодня он это увидел: – С вами все в порядке.
– Прекрасно, – улыбнулась она. – В таком порядке меня и удерживайте!
– Но вы же от меня уедете!
– А вы удерживайте меня, удерживайте! – очень просто произнесла она, не спуская с него своих кротких глаз.
Прощаясь, Милли подала ему руку, и сэр Люк на миг и правда удержал ее.
Он подумал, что ведь было что-то еще, и действительно, ему припомнилось это «еще», хотя тут вряд ли можно было многое сделать.
– Конечно, если я могу что-то сделать для вашего друга: я говорю о джентльмене, о котором вы рассказывали, – то…?
Коротко говоря, он дал понять, что готов.
– О, о мистере Деншере? – Это прозвучало так, будто она забыла.
– Мистер Деншер? Так его зовут?
– Да. Но его случай не такой ужасный.
Ей понадобилось меньше минуты, чтобы отойти от этой темы.
– Не сомневаюсь, если это окажется вам интересно…
Милли отошла, однако он, похоже, разгадал по ее взгляду, который тоже вроде бы отошел в сторону, причину, чтобы вернуть девушку назад.
– Все-таки если есть что-то, чему я смогу помочь…?
Она смотрела на врача, задумчиво улыбаясь:
– Боюсь, что на самом деле никто ничему помочь не сможет.
III
До наступления этого утра Милли еще никогда не охватывало такое чувство полного обладания; она благодарно радовалась тому, что тепло южного лета заполняет высокие, богато изукрашенные комнаты – дворцовые палаты, где прохладные мраморные полы с легкостью ловят отражения в своей извечной полировке, где солнце, с колеблющейся поверхности моря, посылает вверх, сквозь раскрытые окна, яркие блики и играет на живописных «сюжетах» великолепного потолка – на пурпурных с коричневым медальонах такого замечательного старинного меланхолического оттенка, на медалях как бы из старого червонного золота, украшенных рельефами и лентами, в патине времени, в цветах и фестонах и позолоте, вставленных в особое огромное, с множеством фигур углубление – гнездо белых херувимов, дружественных созданий Небес; восхищенному восприятию всего этого способствует второй ряд более мелких источников света, открывающихся прямо на фасад, который, наравне с путеводителем Бедекера и фотографиями членов окружения Милли, устрашающе бросающимися в глаза, довершает превращение этого места в парадные покои.
Только теперь наконец, хотя Милли пользовалась этим дворцом уже три недели, он показался ей вполне успешно избранным жилищем, возможно, потому, что здесь впервые она смогла быть одна – действительно одна – с тех пор, как покинула Лондон; это способствовало ее первому, ничем не замутненному ощущению того, что великий Эудженио совершил ради нее.