Так что тут все в порядке.
– Ты хочешь сказать, поскольку ты ему тоже отказала?
Кейт балансировала на перекладине лестницы лишь мгновение, а Деншер в это время, видимо, задумался над тем, не подвергается ли чисто историческая истина некоторой деформации?
Но Кейт спрыгнула на должную сторону:
– До этого дело не дошло – я не допустила.
Я просто вела себя слишком расхолаживающе.
Тетушка Мод, – продолжала она, теперь уже ясно и четко, как обычно, – несомненно, считает, что получила от него обещание в отношении меня: обещание, которое, если бы Милли ему не отказала, было бы нарушено.
А при том, как все обошлось, ничего не изменилось.
Деншер рассмеялся:
– Это же не его заслуга, что он так оплошал!
– Это по-прежнему его заслуга, что он – лорд Марк, мой милый.
Он и сейчас тот, кем был всегда, и он сам знает, кто он.
А мне вовсе незачем о нем задумываться, после того, как я с ним обходилась.
– Ох! – раздраженно произнес Деншер. – Ты обходилась с ним прекрасно.
– Меня радует, – усмехнулась она, – что ты все еще способен ревновать! – Но прежде чем он успел отреагировать на это, у нее нашлось, что еще сказать: – Я не вижу, почему вдруг тебя может озадачивать, что столь заметная линия поведения Милли доставляет тетушке Мод большое удовольствие, тогда как что-то другое могло бы ее раздражать.
Что иное видит теперь тетушка, как не то, что Милли сама признает свои отношения с тобой настолько драгоценными, что их ни в коем случае нельзя ни на йоту испортить?
Такое ее признание не может не казаться тетушке Мод так или иначе включающим и твое подобное же признание.
Из чего она, естественно, делает вывод, что чем больше внимания ты уделяешь Милли, тем меньше уделяешь мне.
Тут снова были такие минуты – а мы знаем, что с самого начала их бывало множество, – когда, со странно смешанными чувствами, Деншер восхищался мастерством, с каким Кейт умела выражать самые разные мысли.
В этом крылось нечто, немедленно вынуждавшее его увериться в ее правоте и должным образом реагировать.
Этот эффект, как бы мы его ни называли, сразу же сказался в его тоне:
– О, если бы она только знала, сколько я «уделяю» тебе…!
Смысл восклицания вовсе не был туманным, но Кейт стояла неколебимо:
– К счастью для нас, мы на самом деле можем считать, что она этого не знает.
Так что нам все время сопутствует успех.
– Ну что ж, – чуть помедлив, ответил на это Деншер, – я получаю от тебя то, что ты мне даешь, и я полагаю, что этого хватает для того, чтобы сохранять твердость, то есть устоять на ногах там, где я вообще как-то стою, и я должен быть тебе благодарен.
Только, знаешь ли, то, что ты даешь мне, кажется мне все более и более огромным по размеру делом.
Мне кажется, что ты все больше и больше ожидаешь от меня, больше в этом отношении, чем в чем-нибудь другом.
И мне почему-то кажется, что мне никогда не следует ничего ждать от тебя.
Ты очень многого не даешь мне!
Это, казалось, ее поразило.
– Прости, пожалуйста, чего это я не…?
– Я даю тебе доказательство, – произнес Деншер. – Ты не даешь мне ничего.
– Что же тогда ты называешь доказательством? – решилась она спросить минуту спустя.
– То, что ты можешь сделать для меня.
Кейт удивленно задумалась над его словами.
– Разве я не для тебя делаю это?
Ты это называешь ничем?
– Это – ничто.
– А я, мой дорогой, рискую ради этого всем.
Они медленно шли вперед по площади, но Деншер вдруг резко остановился:
– Я думал, ты вполне уверена, что, раз твоя тетушка настолько заблуждается, ты ничем не рискуешь.
Впервые после начала осуществления ее замечательной идеи он увидел, что девушка растерялась.
Более того, в следующий миг он рассудил, что это ей вовсе не нравится – ни сам факт, ни то, что ее растерянность замечена, ибо она тотчас заговорила с раздражением, а это свидетельствовало, что Кейт уязвлена; ее вид вызвал в его душе – и он почувствовал это не менее быстро – укол снисходительного сочувствия.
– Чем же, по-твоему, следует мне рискнуть? Чего ты хочешь?
Такой вопрос, заданный из опасной ситуации, тронул Деншера, но это только подлило, как он сам сказал бы, масла в огонь.
– Я хочу, чтобы меня любили.
Как мне почувствовать, в теперешних условиях, что я любим?
О, она его понимала, притом что умела так блестяще это маскировать, и это позволяло ему действовать прямее, чем если бы такого понимания не было.
Каким глубоким при ней всегда становилось его ощущение жизни – таким глубоким, каким было с того момента, как две зимы тому назад, в сумрачном Лондоне, они обменялись знамениями жизни.