Сейчас, в его присутствии, ощущая его близость, что особенно чувствовалось во время обеда, она поняла, что ей никак от этого не уйти, возможностей для ухода осталось меньше, чем когда бы то ни было: так что она может либо справиться с проблемой напрямик, откровенно уступив ему или интеллектуально борясь, либо неискренне возражать, либо, в ином случае, воспользоваться имеющимся у нее преимуществом.
В этот час какой-то долей ее преимущества – кратковременным иллюзорным противовесом его давлению – являлось то, что оставалось столько всего, в чем он должен был ощущать ее волю.
Такие полунамеки лишний раз показали ему, как сильно она, находясь близ него, ощущает его волю; и ему было достаточно того, что самый ее вид, столь же, по-своему, изменившийся, как вид Милли, вернул ему понимание его собственных действий.
Деншеру никогда еще за всю его жизнь не даровано было познать состояние, при котором он мог, как это происходило в те самые минуты, почти физически вкусить от плодов того, что вульгарно называют «победа над женщиной».
Он прожил достаточно долго, чтобы время от времени «нравиться» женщинам, однако это никогда не бывало так, чтобы его любили до такой степени и в таком кругу.
Любовь Кейт была больше, чем любовь Милли, – или будет больше: Деншер чувствовал в глубине души, что готов поручиться за это.
Так, во всяком случае, он прочел произошедшее, тем не менее отметив, что Кейт, пожалуй, чуть-чуть – для Кейт! – недостает блеска.
Как эффектная молодая особа она оказалась практически оттеснена на второй план; из кротости, какую излучала Милли, она усвоила полную меру такого же свойства, и она вполне могла бы сегодня быть одета в маленькое черное платье, внешне ничем не выдающееся, которое Милли сегодня отложила подальше.
Происходящее сегодня, в восприятии Деншера, представлялось полярной противоположностью тому, каким эффектным – он никогда не мог этого забыть – было чудесное появление Кейт, под бдительным оком ее тетушки, в тот день, когда их младшая приятельница не смогла приехать на обед в дом на Ланкастер-Гейт.
В своем согласии отречься от себя – а это ведь было не что иное, как согласие, возвратившее красоту отношений и залечившее раны, – Кейт снова находилась под бдительным оком ее тетушки; впрочем, чье же око здесь не было весьма эффективно отвлечено?
Тем не менее Деншера, конечно, поразило, что практически первое, что она сказала ему, было примером утонченной попытки выглядеть если не неубежденной, то хотя бы не утратившей самообладания.
– Тебе не кажется, что она вполне хороша сегодня?
Почти не думая об опасности откровенно свободного общения с ним, Кейт рассматривала Милли с того места, где они стояли; она отметила, что ее подруга снова беседует с музыкантами маленького оркестра о своих дальнейших желаниях, а они подходят к ней с изъявлениями почтения, одушевленного национальной манерой выражения чувств – вполне в духе старинной венецианской комедии.
Мысль девушки о том, чтобы устроить на вечере музыку, оказалась счастливой – это стало истинным спасением от застенчивости, – впрочем, не слишком радикальным – благодаря кратким антрактам, благоразумному выбору и всегдашней снисходительности к собравшимся вместе варварам, что делало честь прекрасному воспитанию исполнителей, хотя собравшиеся варвары могли представлять те круги общества, где вкус – явление естественное, а мелодичность высоко ценится.
Во всяком случае, ответить на вопрос Кейт было легко.
– Ну, моя дорогая, ты же знаешь, какой хорошей я ее считаю!
– Но она слишком хороша! – с пониманием откликнулась Кейт. – Все так ей идет! – особенно ее жемчуга.
Они замечательно сочетаются с ее старинными кружевами.
Возьми на себя труд – рассмотри их как следует.
Деншер, хотя ему помнилось, что он уже видел их раньше (его мысли о внешности Милли то и дело возвращались назад, к тому времени), вероятно, не рассмотрел их тогда «как следует» и поэтому не сумел отдать должное воплощенной поэтичности, которая создавалась их стилем.
Лицо Кейт, когда она их рассматривала, поразило его: длинная, бесценная нить, дважды обернутая вокруг шеи Милли, спускалась впереди, чистая и тяжелая, так низко, что манера девушки держать нижнюю часть нити в руке и бессознательно перебирать ее пальцами, порой обвивая ею ладонь, вероятно, служила большему удобству.
– Она – голубка, – продолжала Кейт, – а нам как-то непривычно представлять себе голубку в жемчугах.
И все же они идут к ней, будто она прямо в них родилась.
– Да, родилась в них – это верно сказано.
Теперь Деншер увидел, как жемчуга идут девушке, но, пожалуй, более всего он видел то, что была какая-то особая напряженность в чувстве, с которым его собеседница рассматривала эти жемчуга.
Милли действительно была голубка, это – верный образ, но он более всего соответствовал ее духу.
Однако в следующий миг он понял, что Кейт сейчас, в силу каких-то, утаенных от него резонов, находится под исключительным впечатлением от этой частицы богатства ее подруги, которое означало – власть, означало великую власть и великую силу, оно подобало подруге, лишь если помнить, что голубки имеют крылья и способны совершать чудесные полеты, они обладают всем этим в той же мере, как нежными оттенками цвета и приятным звучанием голоса.
Ему даже пришло в голову, правда довольно смутно, что такие крылья могли бы раскрыться в некотором случае – собственно, в случае, который касался его самого, уже широко раскрылись, чтобы оберечь и защитить.
Разве же эти крылья, кстати говоря, в последнее время не распростерлись невероятно широко, разве Кейт и миссис Лоудер, Сюзан Шеперд и сам он – сам он в особенности, – разве все они не приютились так удобно под крылами своей голубки, обретая все больше удовольствий и все меньше забот?
Все это повисло яркой прозрачной дымкой в сияющем вокруг них свете, и из этой дымки Деншер услышал, что Кейт продолжает говорить:
– Жемчуга обладают странной магией – они идут всем.
– Тебе они были бы необыкновенно к лицу, – откликнулся он искренне.
– О да, я себя в них вижу!
И вдруг он увидел ее, как она видела себя, – она была бы великолепна! – и из-за этого он более ясно понял, о чем она думает.
Королевское украшение Милли сейчас, под влиянием не вполне магическим, стало символом различий – различий, видение которых и отразилось так явно на лице Кейт.
На лице ее, вероятно, отразилось еще, что, как прекрасно она ни выглядела бы в таких жемчугах, они были как раз тем, чего он, Мертон Деншер, никогда не смог бы ей купить.
Не заключалось ли в этом их огромное различие, которое сегодня символизировала Милли?
Милли, не сознавая того, показала Кейт, и Кейт восприняла это каждой своей порой, что не существует человека, с кем у нее было бы меньше общего, чем с замечательно красивой девушкой, выходящей замуж за мужчину, неспособного сделать своей жене хотя бы маленький подарок в том же духе.
Впрочем, о таких нелепостях Деншер подумал несколько позже.
Сейчас он мог думать, сколько-нибудь целенаправленно, только о том, что говорила ему перед обедом миссис Стрингем.
Ему ничего не оставалось иного, как вернуться к вопросу, какой Кейт задала ему минуту назад.
– Она вполне хороша, как ты выразилась, в том смысле, что, насколько меня заверили, ей стало лучше.
Миссис Стрингем, час или два назад, была по этому поводу в великолепном настроении.
Она явно верит, что ей лучше.
– Ну, если они предпочитают так это называть…!
– А ты сама как это назовешь, раз ты против?
– Я никак и никому это не стану называть. Кроме тебя.
И я не против! – добавила Кейт, будто ее вновь стало слегка раздражать, сколь многому его приходится учить.
– О чем я и спрашиваю, – сказал он. – Как ты назовешь это мне?
Вопрос заставил ее задуматься.