Взрыв этот озарил бледное лицо Милли.
– Вы станете писать вашу книгу здесь?
– Я надеюсь здесь ее начать.
– Вы ее еще не начали?
– Ну, только совсем чуть-чуть.
– А с тех пор, как вы приехали?
Милли так преисполнилась интересом, что стало ясно – при всем этом его, по-видимому, не так уж легко отпустят.
– Несколько дней назад мне даже показалось, что я взрыхлил почву.
Тут Деншер осознал, что вряд ли могло бы найтись что-то другое, способное затянуть его еще глубже, чем его признание.
– Боюсь, мы ужасно нарушили порядок ваших занятий, отнимая у вас время.
– Ну конечно.
Но теперь я на некоторое время остаюсь здесь – как раз для того, чтобы этот нарушенный порядок восстановить.
– Тогда, знаете, вам совсем не нужно уделять мне внимание.
– Вы увидите, как мало внимания буду я уделять чему-то вообще, – ответил он с наигранной легкостью.
– Вам ведь для этого непременно понадобится, – Милли буквально бросилась ему на помощь, – самая лучшая часть каждого дня.
Деншер на миг задумался; потом попытался широко улыбнуться.
– О, я постараюсь удовольствоваться самой худшей частью каждого дня!
А самую лучшую оставлю для вас.
Как ему хотелось, чтобы это слышала Кейт!
Тем более что ему не помогало то, что в своем воображении такими штрихами он, вполне очевидно и даже жалобно, посылал ей просьбу об утешении за послушание.
Ему предстояло теперь, ценой высочайшего интеллектуального напряжения, глубоко запрятать и демонстративное пренебрежение со стороны Кейт, и тяжкие правила, которыми она его обязала.
То, что происходило с ним сейчас, то, что Милли проявила столь великий к нему интерес, стало, по меньшей мере, его Голгофой.
Интерес ее был настолько велик, что она тут же спросила, достаточно ли благоприятны для работы его комнаты? – а он в тот же момент почувствовал, что, ответив из чистого приличия, надел на себя бесстыдно дерзкую маску.
Ему особенно необходимо, чтобы они оказались благоприятны, если она снова выразит свое пожелание придти к нему на чай (крайность, избавления от которой, как он видел, ему ждать нечего).
– Мы – я и Сюзи, – как вы понимаете, целиком зависим от вас. Надеюсь, вы не забудете, что мы собираемся придти. Крайность была уже в том, что ему пришлось выдержать такое напоминание, и это потребовало от него всего такта, на какой он был способен.
Выдержать сам их визит – ну, на это, независимо от того, что бы по этому поводу ему ни пришлось сделать, – он никогда не согласится, как бы его к этому ни подталкивали; и так будет, даже вопреки тому, что это могло бы стать демонстрацией, которая заняла бы самое высокое место в перечне правильных поступков, составленном для него Кейт.
Деншер мог вполне свободно – в глубине души – задаваться вопросом, не претерпел ли взгляд Кейт на этот конкретный «правильный поступок» некоторых изменений в результате позднейшего события; однако его вывод, что такое вряд ли могло случиться, не возымел влияния на его предпочтение использовать собственный такт.
Ему приятно было думать о «такте» как о подходящей в нужный момент опоре в сомнительных случаях; это несколько скрашивало его затруднительное положение, поскольку такт был вполне применим в общении с людьми чувствительными и добрыми.
Деншер, in fine, не был бесчеловечным, пока это качество способно было ему служить.
Соответственно, оно должно было сослужить свою службу сейчас, чтобы помочь молодому человеку не подкреплять надежды Милли.
Он не хотел обойтись с этими дамами грубо, однако еще меньше ему хотелось, чтобы их надежды в определенном отношении снова расцвели. Так что, бросаясь из стороны в сторону в поисках какого-то среднего пути, он, весьма неудачно, ступил ногой как раз туда, куда ступать не следовало.
– А не вредно ли вам будет, в нарушение принятого обычая не выходить из дому, покинуть дворец?
– Вредно…? – Секунд двадцать она взирала на него совершенно ничего не выражающим взглядом.
О, он вовсе не нуждался в таком взгляде, чтобы внутренне содрогнуться, – он содрогнулся, как только сделал эту глупую ошибку.
Он совершил то, чего Милли так незабываемо, еще в Лондоне, просила его не делать: он здесь, наедине с нею, задел тот сверхчувствительный нерв, о котором она его предупреждала.
До сего момента он никогда, со времени их встречи в Лондоне, его не касался, но сейчас, получив предостережение заново, осознал, что нерв этот способен вынести гораздо меньше, чем прежде.
Так что в следующие пару минут он еще меньше понимал, что же ему делать дальше, чем когда-либо в жизни.
Он не мог подчеркивать, что считает ее умирающей, но не мог и делать вид, что полагает, будто она может оставаться равнодушной к предосторожностям.
Милли тем временем сама сузила ему выбор:
– Вы предполагаете, что мне так ужасно плохо?
Он весь внутренне сжался от боли, однако к тому времени, как краска добралась до корней его волос, он нашел желаемый ответ:
– Я поверю всему, что вы мне скажете.
– Тогда ладно. Я чувствую себя великолепно.
– А мне вовсе и не нужно слышать это от вас.
– Я хочу сказать – я способна жить.
– Я никогда в этом не сомневался.
– Я хочу сказать, – продолжала она, – мне так хочется жить…!
– И что же? – произнес он, поскольку Милли умолкла – с такой силой были сказаны эти слова.
– Ну, поэтому я знаю, что могу.
– Что бы вы ни делали? – Он весь сжался от серьезности этого вопроса.