– Что бы я ни делала.
Если я хочу.
– Если вы хотите это делать?
– Если я хочу жить.
Я могу, – повторила Милли.
Деншер сам навлек это на себя своей неловкостью, но теперь сострадание не давало ему сразу заговорить.
– Ах, вот в это я верю!
– Я буду, буду жить! – заявила девушка; но почему-то, при всей вескости ее слов, они обернулись для него всего лишь вспышкой света и звуком.
Он ощутил вдруг, что улыбается сквозь туман.
– Вы просто должны!
Это вернуло ее к обсуждавшемуся факту.
– Ну хорошо, тогда почему же мы не можем нанести вам визит?
– А это поможет вам жить?
– Каждая малость помогает, – рассмеялась Милли. – А оставаться дома – это для меня самая малая малость.
Только мне не хочется упускать такую возможность…!
– Ну? Она ведь опять остановилась.
– Ну, в любой день, в какой вы нам эту возможность предоставите.
Поразительно, что́ к этому времени оказался способен сделать с Деншером их краткий обмен репликами.
Его великолепный принцип неожиданно сдал позиции, уступив место чему-то небывало странному, чему-то такого рода, что стало понятно ему, лишь когда он ушел от Милли.
– Вы можете придти когда захотите, – вымолвил он.
То, что с ним произошло, – падение, чуть ли не с грохотом, всего, кроме ощущения ее собственной реальности, – вероятно, отразилось на его лице, в его поведении, и, видимо, так ясно, что Милли приняла это за что-то другое.
– Я понимаю, что вы чувствуете, – что я ужасно вам надоедаю по этому поводу и, чтобы из-за этого не огорчаться, вы хотите поскорее уйти.
Так что это не важно.
– Это не важно?
Ну вот! – Теперь вполне искренне огорчился он.
– Если это заставляет вас уходить, избегать нас.
Мы не хотим, чтобы вы уходили.
Как прекрасно она говорила за миссис Стрингем!
Как бы там ни было, он покачал головой:
– Я не уйду.
– Тогда я не пойду.
– Вы хотите сказать, что не придете ко мне?
– Нет, теперь уже – никогда.
С этим покончено.
Но все в порядке.
То есть, я хочу сказать, – продолжала она, – что, помимо этого, я не стану делать ничего такого, что не должна или чего меня делать не заставляют.
– А кто же может вас заставить что-то делать? – воскликнул он в удивлении и, как всегда в разговоре с ней, едва сводя концы с концами, продолжил, чтобы несколько ее ободрить: – Вы же – самое неподдающееся из всех созданий на свете.
– Из-за того, что, как вы считаете, я так свободна?
– Вы сейчас, вероятно, самая свободная личность на свете.
У вас есть всё.
– Ну, – улыбнулась Милли, – называйте это так.
Я не жалуюсь.
Ответ на это, вопреки его желанию, снова втянул его в глубину:
– Да, я знаю – вы не жалуетесь.
Произнося эти слова, он сам расслышал в них нотки жалости.
Когда он сказал ей, что у нее «есть всё», это была попытка необычайно доброго юмора с его стороны, а вот необычайно мягко прозвучавшее «я знаю – вы не жалуетесь» было ужасно в своей доброй мрачности.
Он мог видеть, что Милли почувствовала разницу: он мог бы с тем же успехом прямо похвалить ее за то, что она смело смотрит смерти в лицо.
Именно так она теперь смотрела в лицо ему, и нечего было надеяться, что она воспримет это более мягко, чем когда бы то ни было.
– Это не заслуга, когда знаешь свой путь.
– К покою и благоденствию?