Целых три дня кряду.
Это представлялось мне единственно возможным.
Такая характеристика его поведения оказалась вполне приемлемой для его приятельницы: это стало для нее открытием, на которое она, как увидел Деншер, могла ответить открытием собственным.
– Это было самое лучшее.
Я беспокоилась о вас.
Но это было самое лучшее, – повторила она.
– Но это ни к чему хорошему не привело?
– Не знаю.
Я боялась, что вы уехали. – Затем, когда он отрицательно покачал головой – медленно, но вполне решительно, – она спросила: – Так вы не уедете?
– Разве уехать, – спросил он, – означает сидеть тихо?
– Ох, я ведь хочу спросить, вы останетесь ради меня?
– Я сделаю все ради вас.
Ради кого же еще, кроме вас, могу я теперь что-то сделать?
Бедная дама задумалась над его словами, и Деншер понял, что она от него получает все большее облегчение.
Его присутствие, его лицо, его голос, его жалкие комнаты, где Кейт так восхитительно была с ним, – все эти вещи для нее имели значение теперь, когда она получила их как помощь, в которой так нуждалась: так что она просто стояла там, вбирая все это в себя.
И вместе со всем этим в ней, естественно, тотчас возродилось и сознание происходящего.
То, что она сейчас испытывала, было сродни глубоко личной радости.
Это многое сказало Деншеру о том, как, со своей стороны, провела эта женщина три последних дня.
– Знаете, все, что вы делаете для меня, – это ведь и для нее тоже.
Только вот… только…
– Только теперь ничто уже не имеет значения?
Она целую минуту смотрела на него, словно он сам олицетворял подразумеваемый факт.
– Так вы знаете?
– Она умирает? – спросил он, требуя полного ответа.
Миссис Стрингем выжидала: казалось, ее взгляд, все ее лицо осторожно прощупывает его.
Затем она ответила, и ответ ее был странен:
– Она даже ни разу вас не назвала.
Мы вообще не разговаривали.
– Все три дня?
– Больше никогда не упоминала, – просто продолжала миссис Стрингем, – будто все кончено.
Даже ни одним неясным намеком.
– О, – произнес Деншер, начиная яснее ее понимать. – Вы не говорили обо мне?
– О чем же еще?
Не более, чем если бы вы уже умерли.
– Ну что же, – ответил он, мгновение спустя, – значит, я умер.
– Тогда и я тоже, – ответила Сюзан Шеперд, роняя руки на свой ватерпруф.
Это был тон, мгновенно породивший сухое отчаяние и в этом холодном месте, где не было живой жизни, кроме жизни, что оставила после себя Кейт – ощущение ее присутствия, между прочим, через мистические каналы, вероятно, уже проникало в гостью Деншера, – ясно представивший обоим все бессилие их ухода в мир иной.
Прямо сказать, у Деншера не нашлось ничего, что он мог бы этому противопоставить, – совершенно ничего, кроме как снова спросить:
– Она умирает?
Однако вопрос заставил Сюзан повторить только, будто слова его были непристойно грубы и причинили ей физически ощутимую боль:
– Так вы знаете?
– Да, – наконец отважился он. – Я знаю.
Но меня поражает, что вы это знаете.
У меня нет права ни вообразить, ни сделать заключение, что вам все известно.
– Вы имеете право, – заявила Сюзан Шеперд. – Я же все равно знаю.
– Все?
Глаза ее, сквозь вуаль, продолжали настаивать.
– Нет, не все.
Поэтому я и пришла.
– Чтобы я на самом деле вам все рассказал? – После чего он, пока она колебалась с ответом, и это его тронуло, произнес с сомнением и почти со стоном: – Ох, ох!