– Вовсе нет.
Впрочем, – тут же добавила она, – это не его вина.
Ничто не в силах меня успокоить.
– Ну разумеется, – заметил Деншер. – И, как я с ужасом чувствую, я тоже не в силах.
– Да.
Только я пришла не ради этого.
– Вы пришли ради меня.
– Ну, тогда называйте это так. – Однако она смотрела на него глазами, теперь полными глубокого смысла, а в следующий миг в них появилось еще что-то, из самой глубокой глубины. – Я пришла, по сути, конечно…
– Вы пришли, по сути, конечно, ради нашей с вами подруги.
Но если, как вы говорите, уже слишком поздно, чтобы я мог что-то сделать…?
Она не сводила с него глаз и с раздражением, что, как он видел, разрасталось в ней – ведь он сказал правду, – промолвила:
– Ну да, так я и сказала.
Но ведь вы здесь, – и она снова обвела странным взглядом комнату, – а при том, что вы здесь, и при всем остальном я чувствую, что нам с вами нельзя ее покинуть.
– Не дай нам бог ее покинуть!
– Так вы ее не покинете?
Ее тон заставил его вспыхнуть снова.
– Что вы такое говорите?
Как это я ее «не покину», если она покидает меня?
– Так вы же только что сказали, что не желаете ее видеть!
– Я сказал, я этого не желаю, в свете того, что вы мне говорите.
Я не желал этого, если мог увидеть ее только так, как вы заставляете меня ее видеть.
Я очень желал бы этого, если бы мог ей помочь.
Но даже тогда, – продолжал Деншер, сам не веря своим словам, – нужно было бы, чтобы сначала она сама выразила такое желание.
А вот тут-то, – продолжал он свои объяснения, – и есть вся загвоздка.
Сама она этого не захочет.
Не может захотеть!
Раздраженный этим, он поднялся на ноги, а она наблюдала, как он беспокойно ходит по комнате.
– Есть только одна вещь, какую вы можете сделать, – только это, и даже с этим будут трудности.
Но это можно сделать.
Деншер встал перед нею, держа руки в карманах, и довольно скоро, по выражению ее глаз, понял, что она имеет в виду.
Сюзан Шеперд молчала, словно ожидая от него позволения произнести это, но так как он позволил ей всего лишь ждать, они услышали в тишине, с Канала, возобновившийся грохот ливня.
В конце концов ей все же пришлось заговорить, но, словно все еще испытывая страх, она высказалась лишь наполовину:
– Думаю, вы на деле и сами знаете, что я имею в виду.
Он и правда знал это, даже и про трудности, о которых она упомянула, тоже знал.
На миг он отвернулся от них, отвернулся от всего вообще и, отойдя к другому окну, стал смотреть на укрытый пеленой дождя Канал: тот выглядел широким, словно река, дома на другом берегу утратили четкие очертания и уменьшились, а расстояние до них как бы увеличилось вдвое.
Миссис Стрингем ничего не произносила, онемев на целую минуту, будто сочла, что уже его «заполучила», и он снова был вынужден заговорить первым.
Однако, когда он это сделал, ответ его не явился прямым откликом на ее последнюю реплику – Деншер лишь от нее начал.
Он сказал, возвращаясь туда, где сидела миссис Стрингем:
– Дайте-ка мне подумать… Надо ведь сначала понять… Это прозвучало так, будто он почти готов согласиться принять на этот момент предложенное.
А то, что он так желал понять, было – почему же, по сути вопроса, не звучит голос сэра Люка Стретта?
Если речь идет о том, чтобы не покинуть Милли, не ему ли более всего подобает не делать этого?
– Разве, в случае беды, мы не останемся без него в глухих потемках?
– Ох, – вздохнула миссис Стрингем, – я ведь только благодаря ему держалась на ногах!
Я телеграфировала ему в первый же вечер, и он ответил – ну прямо как ангел.
Он приедет – ну прямо как ангел!
Только он не может сразу. Самое раннее – в четверг, после полудня.
– Ну, тогда это уже что-то.
Она задумалась.
– Что-то… Он ей нравится.
– Еще бы!