Однако тон его был настолько необычен, что она тотчас добавила: – Ты так говоришь о нем, будто так его и не коснулся.
– О, конечно коснулся!
Я чувствую себя теперь так, будто с тех пор только и делаю, что его касаюсь.
Я очень крепко, – продолжал он, как бы желая выразиться яснее, – держу его в руках.
– Тогда где же оно?
– О, оно здесь, со мной.
– И ты принес его, чтобы показать мне?
– Я принес его, чтобы показать тебе.
Деншер произнес эти слова так четко, что, вдобавок к другим его странностям, они прозвучали почти весело; однако он не сдвинулся с места, не сделал никакого движения, подтверждающего слова.
Соответственно, Кейт могла опять-таки лишь выжидающе смотреть на него, тогда как его взгляд, каким бы странным это ни казалось, снова наполнился совсем иной мыслью.
– Но теперь, когда ты его принес, ты почувствовал, что этого вовсе не хочешь?
– Невероятно хочу! – ответил он. – Только ведь ты мне ничего не говоришь.
В ответ на это она улыбнулась ему, как мать улыбается неразумному дитяти:
– Мне представляется, я говорю тебе ровно столько, сколько ты говоришь мне.
Ты ведь даже еще не сказал, почему те объяснения, какие тебе нужны, не исходят из полученного тобою документа. – И тут, поскольку он не ответил, ее вдруг озарило. – Ты хочешь сказать, что ты его не прочел?!
– Я его не прочел.
Кейт смотрела на Деншера во все глаза:
– Так как же я могу тебе с этим письмом помочь?
Он снова двинулся прочь от нее, а она по-прежнему сидела неподвижно; сделав пять решительных шагов, он снова встал перед нею:
– Сказав мне кое-что.
Это что-то такое, что тебе известно, но ты не захотела мне сказать несколько дней назад.
Кейт была в замешательстве:
– Несколько дней назад?
– В первый раз после моего возвращения. В то воскресенье, когда я к вам приходил.
И вообще, что ему надо от нее в такой ранний утренний час? – продолжал Деншер. – Что означает это его присутствие в ее карете?
– Да про кого ты говоришь?
– Про того человека – про лорда Марка, разумеется.
Что все это знаменует?
– Для тетушки Мод?
– Да, моя милая. И для тебя.
Это более или менее сводится к одному и тому же; и это то, чего ты не захотела мне сказать несколько дней назад, когда я задал тебе этот вопрос.
Кейт попыталась вспомнить их разговор несколько дней назад.
– Ты не спрашивал меня ни про какой ранний час.
– Я спрашивал, когда ты виделась с ним в последний раз – то есть до его второго вторжения в Венецию.
Ты не захотела ответить, и, так как мы говорили о вещах сравнительно более важных, я не стал настаивать.
Но, знаешь ли, милая моя, факт остается фактом: ты не захотела мне ответить.
Две вещи в речи Деншера, видимо, задели Кейт более, чем остальные.
– Я не захотела ответить? А ты не стал настаивать? – Она смотрела на него холодным, озадаченным взглядом. – Ты говоришь так, будто я и правда что-то от тебя утаиваю.
– Ну вот видишь, – упорно продолжал он. – Ты и теперь ничего мне не говоришь.
Все, что мне нужно узнать, – все-таки пояснил Деншер, – есть ли, с твоей точки зрения, какая-то связь меж тем действием с его стороны, какое практически явилось шоком – о, вне всякого сомнения! – шоком, ускорившим для Милли то, что теперь произошло, и чем-то, что произошло до этого с ним самим.
Каким образом, ради всего святого, удалось ему узнать, что мы обручены?
V
Кейт медленно поднялась на ноги: после того как она зажгла свечи и села в кресло, это стало первым сделанным ею движением.
– Ты хочешь обвинить меня в том, что именно я, видимо, ему об этом сообщила? – Она говорила не столько в возмущении, сколько в смятении и тревоге – она даже побледнела еще больше.
Видно было, что Деншер тотчас это почувствовал.
– Моя дорогая, я ни в чем не пытаюсь тебя винить, только я совершенно измучился и, кажется, вообще ничего не понимаю.
Что этой скотине за дело до нас, скажи на милость?
– И правда – что ему за дело? – спросила Кейт.
Она покачала головой, словно мгновение спустя нашла возможность мягко отнестись к его неразумию.
В этом для него – что практически не оставалось им незамеченным – проявлялась, наполовину непоследовательно, та ее нежность, благодаря которой ей прежде так часто удавалось в случае какого-либо разногласия склонить его на свою сторону.