– Конечно удерживает.
Он вечным отзвуком отдается в моих ушах.
Он вынуждает меня задавать себе вопрос, имею ли я право на личное счастье, вообще какое-либо право, кроме того, чтобы быть такой богатой и изобильной, такой энергичной и блестящей, какой только меня смогут сделать.
Деншер помолчал.
– О, если повезет, то у тебя может быть и личное счастье.
Немедленным ответом ему служило ее молчание, подобное его собственному, после чего она выдохнула ему прямо в лицо, очень просто и очень быстро:
– Дорогой!
Ему потребовалась еще минута молчания; потом так же спокойно и просто последовало:
– А не хочешь ли ты решить это сразу, выйдя за меня замуж завтра же? – мы ведь можем с легкостью заключить брак, в соответствии с гражданским правом.
– Давай подождем это устраивать, – сразу откликнулась Кейт, – пока ты с нею не повидаешься.
– Так-то ты меня любишь? – тут же потребовал ответа Деншер.
В этот раз они разговаривали, странным образом перемежая обдуманные и непосредственные высказывания, и ничто не могло бы более соответствовать тону этой беседы, чем то, что наконец высказала Кейт:
– Ты сам ее боишься.
Он ответил ей довольно тусклой улыбкой:
– Для молодых людей с выдающимися способностями и высокими устремлениями у нас с тобой слишком большие странности.
– Да. – Кейт сразу же приняла это. – Мы отвратительно разумны.
Но и в этом есть что-то интересное.
Нам с тобой нужно видеть интересное, забавное всюду, где только возможно.
Мне думается, – добавила она, кстати говоря, не без отваги, – что наши отношения просто красивы.
В них нет ничего вульгарного.
Я стою за сохранение некоторой романтики в жизни.
Ее слова заставили его рассмеяться, и в смехе этом было больше свободы, чем в его улыбке.
– Как же ты должна бояться, что тебе придется меня бросить!
– Да, да! Вот это было бы вульгарно!
Но, разумеется, – нехотя согласилась она, – я вижу, что мне грозит опасность совершить что-нибудь низкое.
– Тогда что может быть столь же низким, как решение пожертвовать мною?
– Я не стану тобою жертвовать. Не кричи, пока не заболело!
Я не стану жертвовать никем и ничем, и в том-то и есть суть моей ситуации, что я хочу и буду пытаться добиться всего.
Вот, – заключила она, – как я вижу себя и как – точно так же – я вижу тебя, действующими ради этой цели. И ради них.
– И ради них? – спросил Деншер с особо подчеркнутой холодностью. – Благодарю покорно!
– Разве они тебя не заботят?
– Да с какой это стати?
Что они мне, как не серьезная помеха?
Едва успев позволить себе подобную характеристику столь неправомерно почитаемых ею невезучих персон, он раскаялся в своей грубости – отчасти потому, что ожидал вспышки со стороны Кейт.
Но одной из ее самых лучших черт было то, что она порой вспыхивала лишь совсем мягким светом.
– Не понимаю, почему не сделать чуть больше, с тем чтобы, избегая глупостей, можно было сделать все?
Мы ведь можем ее сохранить.
Деншер смотрел на нее широко раскрытыми глазами:
– Ты полагаешь, ее можно заставить выделить нам пенсион?
– Ну, подождем – увидим.
Он задумался.
– Увидим, что можно из нее вытянуть?
С минуту Кейт ничего не говорила.
– В конце концов, я никогда ничего у нее не просила: никогда, в самый разгар наших бедствий, не обращалась к ней за помощью, даже близко к ней не подходила.
Она сама обратила на меня внимание, сама взялась за меня, выпустив свои замечательные золоченые когти.
– Ты говоришь о ней так, – заметил Деншер, – будто она – гриф.
– Лучше скажи – орлица, с золочеными когтями и клювом, да еще с мощными крыльями для великих полетов.
Если считать ее и вправду созданием воздушным, – скорее можно сказать, что она огромный, сшитый из шелка воздушный шар, – то я никогда по собственной воле в его гондоле не оказывалась.
Я – это ее собственный выбор.
Этот этюд – изображение ситуации, сделанное Кейт, – был действительно великолепен по стилю и яркости красок: Деншер молча рассматривал его целую минуту, словно картину большого мастера.