Она, разумеется, может, только я сомневаюсь, что она и правда так сделает.
Пока ты далеко, она использует этот спад напряжения наилучшим образом.
Она оставит меня в покое.
– Но ведь будут мои письма.
Кейт представила себе его письма.
– Очень-очень много писем?
– Очень-очень-очень много, больше, чем когда-либо, и ты знаешь, что это такое!
А потом, – добавил Деншер, – ведь будут твои.
– Ну, я-то не стану оставлять свои письма на столе в холле, буду отправлять их сама.
Он некоторое время глядел на нее.
– Думаешь, мне лучше посылать их на какой-то другой адрес? – Но тут же, прежде чем она собралась ответить, добавил: – Пожалуй, лучше этого не делать.
Так прямодушнее.
Она снова немного помолчала.
– Конечно, так прямодушнее.
Не бойся, что я не буду прямодушной.
Посылай письма на любой адрес, какой захочешь, – продолжала она. – Я стану гордиться, когда все узнают, что ты мне пишешь.
Деншер обдумывал ее слова, чтобы добиться окончательной ясности.
– Даже если это и в самом деле навлечет инквизицию?
Ну что сказать? Окончательная ясность теперь наполнила и все существо Кейт.
– Я не страшусь инквизиции.
Если она спросит, есть ли между нами что-либо определенное, я точно знаю, что ей отвечу.
– Что я, разумеется, совершенно схожу по тебе с ума?
– Что я тебя люблю так, как никогда в жизни не полюблю никого другого, и она может делать по этому поводу все, что ей заблагорассудится.
Это было сказано так прекрасно, что стало подобно новому заверению в ее доверии, чья полнота сломала все преграды; а в результате ее собеседник в свою очередь одарил ее таким долгим взглядом, что у нее хватило времени добавить: – Но ведь она с тем же успехом может спросить и тебя.
– Да я ведь буду далеко.
– Тогда – как только ты вернешься.
– Вот тогда-то мы с тобой и порадуемся по-настоящему, – сказал Деншер. – Однако я чувствую, – чистосердечно прибавил он, – что, исходя из ее главной теории, из соображений ее высшей политики, она меня не спросит.
Она меня помилует.
Мне не придется ей лгать.
– Все это достанется мне?
– Все – тебе! – ласково засмеялся Деншер.
Но в следующий момент произошло что-то странное, будто он повел себя чуть слишком чистосердечно.
Отмеченное им различие, казалось, подчеркивало возможную, естественную реальность – реальность, не вполне исключавшуюся тем, что сию минуту говорила Кейт о своих намерениях.
Ощущалась разница в самой атмосфере, даже если это была всего-навсего обычно предполагаемая разница между мужчиной и женщиной; и смысл случившегося чуть ли не вызвал гнев Кейт.
Казалось, она с минуту не могла найтись что сказать, а затем неохотно вернулась к тому, чему она позволила прозвучать минуту назад.
Наша молодая женщина, по-видимому, восприняла более серьезно, чем следовало, шутку о том, что способна непринужденно лгать.
Однако и это она облекла в изящную форму.
– Мужчины слишком глупы – даже ты.
Ты только что не смог понять, что если я стану сама отправлять свои письма, то вовсе не затем, чтобы их прятать, – это было бы просто вульгарно!
– О, ты подсказала правильное слово: ради удовольствия!
– Да, но ты не понял, ты не понимаешь, в чем может быть это удовольствие.
Здесь есть тонкости!.. – обронила она более спокойно. – Я имею в виду тонкость понимания, тонкость чувства, тонкость оценки. – И она продолжала: – Нет, мужчины не понимают.
Они знают о таких вещах лишь то, что показывают им женщины.
Это была одна из тех речей, нередких в устах Кейт, какие он великодушно, радостно, с большим интересом выслушивал и, как это порой случалось, использовал их содержание. Эта речь снова притянула его к Кейт так близко, как только позволяли условия, в которых они находились.
– Вот это и есть точная причина, почему мы так катастрофически нуждаемся в вас!
Книга третья
I
Две дамы, которых до начала сезона в Швейцарии предупреждали, что их план совершенно не продуман, что перевалы не будут проходимы, а погода не будет мягкой, да и гостиницы еще не откроются, – эти две дамы стойко, что для них было весьма характерно, вытерпев все увещевания тех, кто, по-видимому, этим интересовался, обнаружили, что их приключение чудесным образом обернулось в их пользу.
Таково было суждение метрдотелей и старших официантов, а также других функционеров на итальянских озерах, которое оказалось суждением людей неравнодушных: они и сами понимали нетерпеливость смелых мечтаний, во всяком случае те, кто помоложе; так что одно из соображений, к которому они пришли вместе – а им приходилось разбираться в бесконечном множестве вариантов, – было то, что в опероподобных дворцах Виллы д’Эсте, Каденаббии, Палланцы и Стрезы одинокие женщины, пусть даже поддержанные целой портативной библиотекой поучительных томов, неминуемо будут обмануты и погибнут.
Однако полеты их фантазии были вполне скромными: они, например, ничем жизненно важным не рисковали, надеясь совершить путешествие на пароходе «Брюниг».