Самым странным было то, что во многих случаях это приводило к счастливому взаимопониманию.
Разработчик в одной из связей становился разрабатываемым в другой; разработка велась широко и долго – ведь колеса системы, как можно легко убедиться, прекрасно смазаны.
Люди внутри ее вполне могли нравиться друг другу, как, например, лорд Марк нравится тетушке Мод и как, надо надеяться, миссис Лоудер нравится лорду Марку, поскольку если это не так, то он просто скотина, и гораздо худшая, чем можно было бы предполагать.
Правда, она – Кейт – еще толком не разобралась, что именно делает для тетушки лорд Марк, помимо этого, дорогая тетушка нуждается в нем – даже если он и может в лучшем случае что-то еще для нее сделать – гораздо меньше, чем ей представляется; ну вот, пока так оно все и идет, есть масса такого, со всех сторон, в чем она еще не разобралась.
Вообще-то, Кейт верила в каждого, кого принимала тетушка Мод, и она сообщила об этом Милли, давая ей пищу для размышлений; более того, кого бы еще из чудесных людей ни встретила ее юная подруга в путешествии по стране, она не сможет встретить женщину более неординарную, чем миссис Лоудер.
Разумеется, существуют миллионы более крупных знаменитостей и, конечно, более крупных «шишек», но, чтобы найти более крупную личность или более натуральное «наказание господне» во всех отношениях, придется очень далеко идти.
Когда же Милли с интересом спросила, не рождена ли вера Кейт в эту женщину прежде всего тем, что та для себя «избирает», ее собеседница храбро ответила «да», поскольку она и в себя верила, исходя из того же принципа.
Кого же, как не племянницу тетушки Мод, прежде всего избрала для себя тетушка Мод и кто, таким образом, мог ближе всего оказаться с нею в ходе «разработки» других, как, кстати, и самих себя?
– Вы можете задать вопрос, – сказала Кейт, – что же такое есть у меня, что я могла бы кому-то дать? Как раз это я и пытаюсь выяснить.
Должно быть что-то такое, что она считает возможным из меня извлечь.
И извлечет – можете не сомневаться; и тогда я увижу, что это такое, а вас я прошу поверить мне на слово, что сама я никогда этого не обнаружила бы.
Кейт отклоняла любой вопрос о «платежеспособности» Милли как возможную тему для обсуждения; а то, что Милли в конце концов оплатит все сто процентов – все до самого донца, и, несомненно, даже с лихвой, – стало как бы прекрасным фундаментом, на котором они теперь очутились.
Там были тонкие уступки друг другу, шутки, ирония – вся роскошь лондонского общения, сплетни и философия и философское отношение к городу и к жизни – все это очень скоро стало для них двоих обычной формой бесед; Милли заявляла, что ее чрезвычайно радует сообщение, что с ней намереваются «иметь дело».
Если это будет делать самая замечательная женщина в Англии, то прекраснее и быть не может, а если самая замечательная женщина в Англии берет в свои руки их обеих, что же может быть радостнее для каждой из них?
Когда же, размышляя вслух, она подивилась, что тетушке Мод понадобились сразу они обе, Кейт, естественно, с готовностью ответила, что это как раз и есть свидетельство ее искренности.
Тетушка неизменно давала волю чувству, и именно чувство взыграло в ней с появлением подруги ее школьных лет.
То, как эта кошка совершает прыжок при появлении чего-то, ее затронувшего, всегда интересно наблюдать; более того, ведь вполне очевидно, что она уже давно не запрыгивала так далеко, пытаясь переиграть кого-то.
Вот это-то, как мы знаем, до сих пор не переставало поражать Милли Тил: Милли, при первом взгляде на миссис Лоудер, обнаружила, что в цепочке ее связей с Сюзи Шеперд недостает не менее пятидесяти звеньев, она знала, что думает о Сюзи она сама, и вполне ожидала бы, что хозяйка дома на Ланкастер-Гейт может думать о ней совершенно иначе; то, что она оказалась не права, бесконечно ее озадачивало.
Однако ее озадаченность стала причиной другого ее тонкого наблюдения, так как, когда она позволила себе заметить в разговоре с Кейт, что Сюзан Шеперд – и особенно Сюзан Шеперд, – столь непрошено явившаяся из незапамятного прошлого, должна бы, по всем обстоятельствам, просто смертельно наскучить тетушке Мод, ее конфидентка согласилась с этим без возражений и не поскупилась на выражения, описывая собственное удивление.
Сюзан Шеперд все же наскучила племяннице, это было ясно; эта молодая женщина не усмотрела в ней ничего – ничего, что бы то ни было объясняющего, не усмотрела даже ради того, чтобы угодить Милли: и этот мелкий факт, в свою очередь, обрел в глазах Милли немалое значение.
Кое-что высветилось этим фактом в привлекательной девушке, представив чуть более того, что она хотела выказать: бедная Сюзи была для нее – ничто.
Это явилось в своем роде некоторым предостережением спутнице бедной Сюзи, она, казалось, теперь разглядела указанное ей направление, откуда может грозить опасность.
Ее лишь едва беспокоила мысль, что человек, вполне – и даже более того – подходящий Милли Тил, может оказаться вовсе не подходящим для другой девушки, хотя, как ни странно, Милли легко могла бы простить нетерпимость самой миссис Лоудер.
У миссис Лоудер этого свойства не было, а у Кейт Крой – было, и она его не стеснялась; но, в конце концов, следует нам добавить, Милли ведь поняла причину, и это понимание обогатило ее разум.
Разве не достаточно для этого той причины, что привлекательная девушка, обладая десятками других – великолепных – качеств, оказалась еще и чуть-чуть жестокой, и разве она, как никто другой в жизни ее новой подруги, не заставила предположить в таком сочетании некую фантастическую красоту и даже странное изящество?
Кейт не была жестоко жестокой, а Милли считала до сих пор, что жестокость может быть только жестокой; жестокость Кейт не была даже агрессивной, скорее равнодушной, оборонительной, можно сказать, рожденной от привычки предвидеть дурное.
Она упрощала авансом, опережала собственные сомнения и осознавала с уникальной быстротой то, что – как говорили в Нью-Йорке – ей никогда ни за что не понравится.
В этом отношении, по крайней мере, люди в Англии были гораздо сообразительнее, чем в Америке; и Милли, по прошествии недолгого времени, вполне ясно увидела, как подобные инстинкты могли стать вполне обычными в обществе, где изобилуют опасности.
Совершенно очевидно, что вокруг Ланкастер-Гейт опасностей существовало гораздо больше, чем можно было бы заподозрить в Нью-Йорке, а в Бостоне такое даже и не снилось.
В любом случае при более остром ощущении этих опасностей появлялось больше предосторожностей, и совершенно потрясающим представлялось общество, в котором существовали предосторожности – каковы бы ни были причины – против Сюзи.
III
Милли, разумеется, тотчас же постаралась загладить свою тайную вину перед Сюзи, опасаясь, что относилась к ней недостаточно тепло, поскольку их долгие поздние разговоры касались не только того, что происходило и предполагалось в те не менее долгие часы, что они проводили друг без друга, но и множества вещей помимо того.
Она способна была оставаться независимой, насколько ситуация этого требовала, в четыре часа пополудни, но никогда ни с кем не позволяла себе такой свободы в разговорах о чем бы то ни было, какую обычно допускала, полуночничая с Сюзан Шеперд.
Тем не менее нам следовало бы с гораздо меньшим запозданием упомянуть о том, что Милли пока еще – то есть по прошествии шести дней – не сообщила своей подруге ни одной новости, какая могла бы идти в сравнение с той, что объявила ей эта самая подруга в результате ее поездки с миссис Лоудер, совершенной, для разнообразия, в замечательный Баттерси-парк.
Две старшие приятельницы катались по парку в открытом экипаже, встречая знакомых, в то время как младшие следовали более дерзким своим фантазиям в предоставленной Милли отелем восхитительной карете – более тяжелой, более изукрашенной и более забавной колеснице, чем она когда-либо в жизни могла взять в прославившихся дурным управлением нью-йоркских «Конюшнях». Вследствие круговой прогулки в экипаже по Парку, притом что объезд этот повторялся несколько раз, выяснилось, как сообщила миссис Стрингем, что парочка с Ланкастер-Гейт – представить только! – знакома с другим английским приятелем Милли – с джентльменом, связанным с английской газетой (тут Сюзи как бы произвела затяжной выстрел – замешкалась с именем джентльмена), который столь недолго побыл у Милли в Нью-Йорке перед их отправкой в это авантюрное путешествие.
Его имя, конечно же, прозвучало в Баттерси-парке, иначе как можно было бы узнать, кто он? – и Сюзи, естественно, прежде чем изложить свою долю сведений по этому поводу, сделала нечто вроде признания, произнеся его имя, чтобы стало ясно, что она имеет в виду мистера Мертона Деншера.
Она сделала это потому, что у Милли сначала был такой вид, будто она не понимает, кого Сюзи имеет в виду, и, надо сказать, наша юная леди прекрасно держала себя в руках, сказав, что это и правда поразительный случай; такой шанс, если и выпадает, то один на тысячу.
Обе приятельницы его знают – и Мод, и мисс Крой, – и, как поняла Сюзи, знают они его довольно хорошо, хотя, когда о нем упомянули, признаков особой близости этого знакомства выказано не было.
И вовсе не она – подчеркнула Сюзи – заговорила о нем первой: фактически о нем специально и речи не заходило, его упомянули просто как известного миссис Лоудер молодого журналиста, недавно отправившегося в их чудесную страну – миссис Лоудер всегда называла Америку не иначе как «ваша чудесная страна» – по поручению его газеты.
Однако миссис Стрингем сразу же подхватила тему – ведь она была у нее буквально на кончике языка, – в том-то и заключалось признание: не видя в этом ни малейшего вреда, она признала в мистере Деншере знакомого Милли, хотя и заставила себя остановиться прежде, чем зашла слишком далеко.
Миссис Лоудер была явно потрясена – тут ничего больше не скажешь; однако потом, как казалось, она тоже взяла себя в руки, и наступила недолго длившаяся пауза, в течение которой каждая из них, наверное, что-то скрывала от другой.
– Только я, к счастью, вовремя вспомнила, – заявила вдруг осведомительница нашей юной леди, – что мне-то ведь таить нечего, а это намного проще и приятнее!
Не знаю, что за тайны у Мод, но у нее они есть.
Она определенно заинтересовалась тем, что вы его знаете, тем, что он в Америке так быстро – практически не теряя времени – свел с вами знакомство.
Однако я решилась сказать ей, что знакомство ваше было недостаточно долгим, чтобы вы сумели стать большими друзьями.
Не знаю, была ли я права.
Сколько бы времени ни потребовалось на это объяснение, его оказалось достаточно, – даже прежде того, как совесть старшей из дам оказалась справедливо успокоенной, – чтобы Милли смогла ответить, что хотя факт, о котором шла речь, без сомнения, важен, но она все же думает, что им не следует считать его значение перевешивающим все остальное.
Конечно, поразительно, что единственный знакомый им англичанин незамедлительно оказался достойным членом этого круга; но ничего чудесного в этом вовсе нет, ведь всем неоднократно приходилось замечать, как необычайно «тесен» бывает мир.
И разумеется, никаких сомнений не может быть, что Сюзи была права, не позволив его имени пройти незамеченным.
С какой стати, ради чего было бы делать из этого тайну? – и какой непомерной она представлялась бы, если бы он вернулся и обнаружил, что они утаили знакомство с ним?