Кейт больше ничего не сказала: ее вопрос отправил отца к окну, и молчание длилось целую минуту, прерванное лишь призывным криком уличного торговца с тележкой, заполненной фруктами и овощами, влетевшим в комнату вместе с мягким мартовским воздухом, с худосочным солнечным светом, пугающе не подходящим к этой комнате, и с обыденным негромким шумом Чёрк-стрит.
Вскоре отец подошел поближе, но с таким видом, будто вопрос дочери уже не обсуждается.
– Не понимаю, что это тебя вдруг так завело?
– Я было подумала, что ты мог и сам догадаться.
Во всяком случае, позволь мне тебе сказать.
Тетушка Мод сделала мне предложение.
Но она также поставила мне условие.
Она предлагает содержать меня.
– Так что же еще ей может быть от тебя нужно?
– Ох, откуда мне знать? Много всего.
Я – не такая уж ценная добыча, – объяснила девушка довольно сухим тоном. – Никто никогда раньше не предлагал мне меня содержать.
Всегда выглядевший как подобает случаю, ее отец сейчас казался более удивленным, чем заинтересованным.
– Тебе никто никогда этого не предлагал? – Он задал вопрос так, словно такое было невероятно для дочери Лайонела Кроя, словно и в самом деле такое признание, даже в приливе дочерней откровенности, никак не могло соответствовать ее живой и пылкой натуре, да и ее внешности вообще.
– Во всяком случае, не богатые родственники.
Она чрезвычайно добра ко мне, но говорит, что настало время нам понять друг друга.
Мистер Крой изъявил на это свое полное согласие:
– Разумеется, пора, и уже давно: я даже могу представить себе, что она имеет в виду.
– Ты в этом вполне уверен?
– Абсолютно!
Она имеет в виду, что «расщедрится» для тебя, если ты прекратишь всякие сношения со мною.
Ты говоришь, она поставила тебе условие.
Это, конечно, и есть ее условие.
– Ну что ж, – ответила Кейт, – именно это меня и «завело».
И вот я здесь.
Он показал жестом, как глубоко это его тронуло; после чего, буквально через несколько секунд, он, вполне подобающе, перевернул ситуацию:
– Ты что же, действительно полагаешь, что я, в моем положении, способен оправдать то, что ты вот так свалилась на меня?
Кейт посидела немного молча, но, когда она заговорила, голос ее звучал твердо:
– Да.
– Ну что же, тогда ты гораздо слабее умом, чем я решился бы предположить.
– Почему же?
Ты живешь.
Ты процветаешь.
Ты в расцвете сил.
– Ох, как же вы все до сих пор меня ненавидите! – пробормотал он, снова печально взглянув в окно.
– Никто не мог бы в меньшей степени, чем ты, стать всего лишь дорогим воспоминанием, – сказала Кейт, будто не слыша его слов. – Ты ведь реально существующая личность, если такие когда-либо существовали.
Мы только что согласились, что ты прекрасен.
Знаешь, у меня создается впечатление, что ты – по-своему – гораздо тверже стоишь на ногах, чем я.
Поэтому не стоит внушать мне, как чудовищно то, что самый факт существования меж нами родственной связи – а ведь мы с тобой в конечном счете родитель и дитя – должен сейчас иметь для нас какое-то значение.
Моим соображением было, что это должно каким-то образом помочь каждому из нас.
Я пока совсем – как я уже призналась – не представляю, как ты живешь, – продолжала она, – но какова бы ни была твоя жизнь, я в настоящий момент предлагаю ее принять.
А со своей стороны буду делать для тебя все, что смогу.
– Понятно, – проговорил Лайонел Крой.
А затем тоном, логически вполне обоснованным, задал вопрос: – А что ты можешь?
На это она не нашлась, как ответить, и отец воспользовался ее молчанием:
– Ты, конечно, можешь описать себя – себе самой – как существо в прекрасном полете, жертвующее своей теткой ради меня; только вот какую же пользу, хотел бы я знать, принесет мне этот твой прекрасный полет? – Поскольку дочь все еще молчала, он развил немного свой тезис: – У нас не так много возможностей в этот очаровательный период жизни, если ты будешь столь любезна припомнить, чтобы мы могли позволить себе не ухватиться за любой насест, который нам предлагают.
Мне нравится, как ты говоришь, моя дорогая, о том, чтобы «отказаться»!
Никто не отказывается пользоваться ложкой из-за того, что ему приходится довольствоваться одним бульоном.
А твоя ложка, то есть твоя тетка, будь любезна принять это в расчет, отчасти также моя.
Кейт поднялась с кресла, словно увидела наступающий ее усилиям конец, увидела тщету и утомительность множества обстоятельств, и снова вернулась к небольшому тусклому зеркалу, с которым общалась прежде.
Она опять легким движением поправила позицию шляпки, и это вызвало у ее отца новое замечание – на этот раз, однако, его раздражение сменилось непринужденным всплеском одобрения: